Деревня Устье.
Дорога из столицы на север была не просто перемещением в пространстве. Это было путешествие во времени, вспять, к чему-то более древнему, более сырому, менее облагороженному рукой человека.
Сначала — широкие, укатанные тракты, по которым двигались караваны купцов, шли отряды стражников, плелись богомольцы. Потом тракты сужались, становились просёлками, петляющими между полями и перелесками. Дорогие постоялые дворы с каменными стенами сменялись на простые крестьянские избы, где за ночёвку брали горстью муки или парой медяков. Воздух становился чище, но и холоднее. Леса — гуще, темнее. Небо — ниже, серое, плотное, как вата.
Отряд прибыл в Устье на исходе седьмого дня пути, когда солнце уже катилось к вершинам сосен, отбрасывая длинные, синие тени. Деревня предстала перед ними не как притон ужаса, а как идиллическая картина, нарисованная рукой наивного художника.
Избы, хотя и старые, были крепкими, с резными наличниками, тщательно подправленными плетнями. Огороды убраны, в загонах мирно жевали сено коровы. Дым из труб вился ровными, жирными столбами — топили по-чёрному, но топили с толком, не для показухи. На улице играли дети — их смех, чистый и беззаботный, разносился по окрестностям. Мужчины, увидев стражников, не бросились прятаться, а почтительно сняли шапки, поклонились. Женщины, выглянув из-за ворот, не крестились испуганно, а смотрели с простодушным любопытством.
Святослав, ехавший впереди на гнедом мерине, почувствовал недоумение. Он ожидал чего угодно: запустения, страха в глазах, следов насилия или болезни. Но не этого благополучия.
Лютобор, скакавший рядом на своём коренастом боевом коне, хмыкнул.
— Прибрались. Чтоб глаз не мозолило.
— Не спеши с выводами, сотник, — тихо сказал Святослав. — Может, беда ещё не дошла.
— Уже дошла, батюшка. Смотрите на них. На лица.
Святослав присмотрелся. И правда. Лица у людей были спокойными. Слишком спокойными. Как у тех, кто только что вкусно поел и собирается прилечь отдохнуть. В их глазах не было суеты, тревоги, даже обычной деревенской хитрецы. Была… пустота. Умиротворённая, благостная пустота.
К ним подошёл староста — седой, коренастый мужик в чистой, хоть и заплатанной рубахе. Он поклонился.
— Мир вам, добрые люди. Чем Устью служить рады?
— Мы от Церкви, — сказал Святослав, слезая с коня. — Отец Святослав. Сотник Лютобор. Прибыли по вести о… некоей напасти. О болезни.
Лицо старосты озарилось светлой, совершенно искренней улыбкой.
— Болезнь? Какая уж тут болезнь, батюшка. Живём, слава Господу. Не тужим. Бог дал нам лёгкое сердце и ясную голову. Все беды, все печали — как дым, развеялись.
Его слова прозвучали так естественно, что Святослав на миг усомнился в правдивости донесений. Может, Игнат ошибся? Может, это просто какая-то местная особенность, сектантское учение о чистоте помыслов?
— Люди не жалуются? Ни на что? — переспросил он.
— И жаловаться-то не на что! — рассмеялся староста. — Жена меня любит, дети слушаются, урожай собрали, зима будет сытная. О чём тужить-то?
Лютобор, слезший с коня, подошёл вплотную к старосте. Его единственный глаз, холодный и пристальный, впился в лицо старика.
— Имя твоё помнишь?
— Как же не помнить? Никита.
— А отца как звали?
— Иван.
— А мать?
Староста замер. Его благостная улыбка не слетела, но в глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на лёгкое замешательство, как если бы его спросили о чём-то совершенно незначительном, вроде цвета носков, которые он носил десять лет назад.
— Мать… мать… — он поводил головой. — Да какая разница, сотник? Она в земле давно. Царствие ей небесное. А я вот живой, здоровый. И вам того же желаю.
Он повернулся и пошёл прочь, к своей избе, напевая под нос какую-то незатейливую песенку.
Святослав и Лютобор переглянулись.
— Видите? — прошипел сотник. — Забыл. И даже не заметил, что забыл. «Лёгкое сердце». Лёгкое от того, что из него всё вынули.
Отряд разместили в самой большой избе — той, что принадлежала старосте. Местные жители помогли расселить коней, принесли сена, воды, даже выставили на стол ужин: простой, но сытный — хлеб, квашеная капуста, солонина. Всё было вкусно, свежо. Дети старосты, два мальчика и девочка, с любопытством разглядывали незваных гостей, но не подходили близко.
Всё было слишком правильно. Слишком мирно. И от этого становилось не по себе.
После ужина Святослав вышел во двор. Деревня засыпала. Никаких посиделок с песнями, никаких разговоров у ворот. Люди просто расходились по домам, как заведённые механизмы. Тишина, наступившая вслед, была не сонной, а мёртвой. Даже собаки не лаяли.
Он подошёл к колодцу — обычному деревенскому, с воротом и ведром на цепи. Вода в нём должна была быть чистой, ключевой — деревня стояла у слияния двух ручьёв, отсюда и название.
Святослав задумался. Игнат дал ему освящённый крест, сказав, что он почувствует скверну. Но скверна здесь была неочевидной. Она была разлита в самом воздухе, в этой благостной, безмятежной пустоте. Может, нужно искать не место силы, а её источник? Что, если эта «болезнь» распространяется через что-то обыденное? Через воду?
Он достал из-за пазухи железный крест на цепи. Металл был прохладным, но не ледяным. Он опустил крест в ведро с только что поднятой водой.
Сначала ничего не произошло. Потом… вода начала темнеть. Не от грязи. Она стала терять прозрачность, превращаясь в густую, чёрную, как чернила, субстанцию. И в то же время крест на его ладони стал леденеть. Холод пробил кожу, мышцы, дошёл до кости. Он едва не выронил цепочку.
И тогда он услышал.
Шёпот. Не один — множество. Сотни, тысячи перекрывающих друг друга голосов, слов, обрывков фраз. Они доносились не извне, а прямо из чёрной воды в ведре, будто колодец был не ямой в земле, а ухом, в которое нашептали все разговоры, все ссоры, все признания и проклятия, произнесённые в этой деревне за всю её историю.
«…не отдам тебе последнюю корочку, сволочь…»
«…люблю тебя, Марьюшка, прости…»
«…убью, слышишь, убью, если тронешь…»
«…мама, больно, мама, помоги…»
«…Бога нет, слышишь, нет, одна пустота…»
«…завтра уйду, навсегда уйду…»
Это был хор отчаяния, злобы, любви, боли — весь сгусток человеческих эмоций, который обычно таится под тонкой коркой повседневности. И здесь, в этой воде, он был сконцентрирован, законсервирован, как яд. И эта вода… ею поили скот? Ею готовили? Её пили?
Святослав с силой дёрнул цепочку, вытащил крест из ведра. Шёпот прекратился. Вода в ведре снова стала прозрачной, обычной. Но крест в его руке всё ещё был покрыт инеем.
Он стоял, тяжело дыша, пытаясь осмыслить увиденное и услышанное. Это было не просто колдовство. Это было системное, ритуальное осквернение самого источника жизни. Забвение наступало не случайно. Его вызывали. И, судя по всему, с согласия самих жителей. «Бог дал нам лёгкое сердце». Они отдали свои тяжёлые сердца, свои тяжёлые воспоминания, и получили взамен пустоту.
Ему нужно было найти доказательства. Ритуальные предметы. Место, где это творилось.
Он вернулся в избу. Лютобор сидел у печи, точа свой длинный нож. Десять стражников расположились в сенях, кто спал, кто тихо переговаривался.
— Ночью нужно обыскать деревню, — тихо сказал Святослав сотнику. — Искать тайники. Возможно, в амбарах, в подполах. Что-то, связанное с памятью.
Лютобор поднял на него свой единственный глаз.
— Нашли что?
— Воду в колодце осквернили. Она… хранит все плохие воспоминания. Я думаю, их куда-то сливают. Или закапывают. Нужно найти это место.
Сотник медленно кивнул.
— Дождаться полуночи. Идём вдвоём. Солдаты остаются здесь — шуму наделают.
---
Полночь в Устье была абсолютно чёрной. Ни луны, ни звёзд — тучи низко нависли над землёй. Святослав и Лютобор, вооружённые только ножами и факелом (который несли под полой плаща, чтобы не привлекать внимания), крались между избами.
Деревня спала мёртвым сном. Ни в одном окне не светилось огонька. Тишина была настолько полной, что слышалось биение собственного сердца.
Они начали с амбара старосты. Дверь была не заперта. Внутри пахло сеном, зерном и… мёдом. Сладким, густым, дурманящим запахом.
Лютобор приподнял факел. В углу амбара, под сложенными мешками, стоял большой глиняный горшок, почти по пояс высотой. Горловина его была завязана холщовой тканью, пропитанной воском.
Святослав подошёл, снял ткань. Запах мёда ударил в нос ещё сильнее. Он заглянул внутрь.
В густом, тёмном, почти чёрном мёде плавали предметы. Маленькие, белые. Он присмотрелся и почувствовал, как волосы на затылке шевелятся.
Детские молочные зубы. Десятки, может, сотни. Каждый был тщательно очищен, отполирован до блеска. И на каждом — тонкой иглой или остриём ножа — было выцарапано имя. «Аннушка». «Митрий». «Олёна». «Федька».
Лютобор, заглянув через его плечо, выругался сквозь зубы.
— Чёртово колдовство. Память в жертву.
Святослав опустил факел ниже. Под горшком, на земляном полу, был вырезан знак. Тот самый, о котором говорила «княгиня Анастасия»: переплетённые корни.
— Они жертвуют первое, что выпадает у ребёнка. Первые зубы. Символ роста, начала. И выцарапывают на них имя. Потом топят в мёде — в сладком, консервирующем веществе. Ритуал забвения через жертву самых ранних воспоминаний. Ребёнок забывает своё детство. Родители забывают ребёнка. А боль, связанная с этими воспоминаниями… уходит в воду. В колодец. Отравляет его.
— Значит, они добровольно? — прошипел Лютобор. — Сознательно творят это?
— Сознательно, — кивнул Святослав. — Они верят, что это избавляет их от страданий. Делает жизнь «лёгкой». Они не понимают, что отдают часть своей души.
Он снова накрыл горшок тканью. Руки его дрожали. От гнева? От жалости? От ужаса перед этой систематической, домашней чертовщиной?
— Что будем делать? — спросил Лютобор. В его голосе не было вопроса. Был готовый приговор.
— Мы не можем сжечь деревню, сотник. Эти люди… они жертвы. Их обманули. Соблазнили легким путём.
— Жертвы? — Лютобор повернулся к нему, и в свете факела его шрам казался кровавой трещиной на лире. — Они отравили свой колодец! Они калечат своих детей! Они — как та зараза, что съела мозг тому медведю! Их нужно выжечь! Чтобы не расползались!
— Нет, — твёрдо сказал Святослав. — Мы найдём тех, кто стоит за этим. Волхвов. Кто научил их этому ритуалу. А этих… мы попытаемся вернуть. Их души.
— Вернуть? — Лютобор усмехнулся, и усмешка была похожа на оскал. — И как ты это сделаешь, батюшка? Молитвой? Они уже не помнят, как молиться!
Их спор прервал шорох снаружи. Они замерли. Лютобор бесшумно задул факел. Они стояли в полной темноте амбара, прислушиваясь.
В щели между досками стен пробивался слабый свет. Не факела — будто кто-то нёс светящийся предмет. И слышались голоса. Детские.
Святослав подкрался к стене, приник к щели.
На улице, в глухой полночи, шли дети. Человек десять, от мала до велика. Они шли, взявшись за руки, образуя круг. В центре круга одна из девочек, лет восьми, несла в руках… светящийся гриб. Тот самый, биолюминесцентный, что рос в подземелье Совета. Его голубоватый свет озарял их серьёзные, сосредоточенные лица.
Они шли медленно, почти ритуально. И на ходу, шёпотом, передавали друг другу фразу. Как в игре «глухой телефон», но идеально точно, без искажений.
Девочка с грибом шептала соседу, мальчику поменьше: «Чёртова дыра».
Мальчик поворачивался к следующему: «Чёртова дыра».
Тот — к следующему: «Чёртова дыра».
Фраза, полная презрения и злобы. Та самая, которую Лютобор буркнул утром, въезжая в деревню: «Чёртова дыра».
Святослав почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Дети не просто повторяли. Они были живыми носителями. Носителями той информации, той эмоциональной окраски, которую их родители «сдали» в ритуале забвения. Дети, чьи молочные зубы плавали в горшке с мёдом, стали чистыми, незамутнёнными каналами. Они впитывали всё, что было вокруг: слова, эмоции, намерения. И хранили это. Возможно, даже не понимая. Как ходячие архивы забытой информации.
Круг детей завершил обход и растворился в темноте за крайней избой. Свет гриба погас.
В амбаре воцарилась тишина.
— Видел? — хрипло спросил Лютобор. — Они как попугаи. Повторяют. А что, если они повторят и наши планы? Донесут тому, кто за этим стоит?
— Они не понимают, что повторяют, — сказал Святослав, но в его голосе не было уверенности. — Они просто… передают. Как ручей передаёт то, что в него попало.
— Ручей можно перекрыть, — безжалостно сказал Лютобор. — Или отравить его источник. Решение, батюшка. Пока не поздно. Завтра мы можем устроить общую исповедь. Собрать всех в часовне. И… очистить.
В его голосе звучало нечто такое, от чего Святославу стало физически плохо.
— Нет, сотник. Мы не палачи. Мы уезжаем на рассвете. Дальше, к источнику. К Седым Холмам. Здесь… здесь мы ничего не сможем сделать. Пока не оборвём нить у самого начала.
Лютобор ничего не ответил. Он просто стоял в темноте, и Святослав чувствовал на себе тяжесть его неодобрительного, почти презрительного взгляда.
Они вернулись в избу. Святослав лёг, но сон не шёл. Перед глазами стояли детские зубы в чёрном мёде. И серьёзные лица детей, шепчущих в ночи: «Чёртова дыра».
Он понимал теперь природу зла, с которым столкнулся. Это было не явное, агрессивное зло. Это была тихая, сладкая зараза. Предложение забыть всё плохое. И заплатить за это забвение частью своей души. И люди соглашались. Охотно. Потому что боль реальна. А душа… душа абстрактна.
И где-то там, в лесах, шла богиня, искавшая свою потерянную ярость. Ярость, которая, возможно, была единственным противоядием от этой сладкой, удушающей пустоты.
Святослав повернулся на бок, сжал в руке ледяной крест. И впервые за долгое время его молитва была не просьбой о силе или наставлении. Она была криком отчаяния в ночь:
«Господи, дай мне мудрости. Дай мне отличить палача от жертвы. И дай мне силы не стать палачом самому, даже ради спасения жертв».
Снаружи, в чёрной, беззвёздной тьме, деревня Устье спала своим лёгким, безмятежным, беспамятным сном. И только дети, бродившие по окраинам, продолжали шепотом передавать друг другу обрывки чужих мыслей, чужих болей, чужих слов. Хранители того, что все остальные так старательно пытались забыть.