Судьба этой женщины удивительна. Мария Файн родилась во время Второй мировой войны в оккупированной Латвии. Вскоре фашисты отобрали ее у матери и определили в детский приют в Германии. А когда Третий рейх рухнул, Марию удочерила семья из США. И вот спустя несколько десятилетий Мария Файн нашла родных в Латвии и узнала историю своей настоящей семьи.
Текст: Дмитрий Злодорев, фото: из личного архива Марии Файн.
– Мисс Файн, вы появились на свет в Латвии в 1943 году. Как вас разлучили с вашей мамой?
– Я родилась на хуторе, который назывался Русской деревней. В свое время там жили староверы. Он находился недалеко от города Андрупене, поблизости от границы с Россией.
13 марта 1944 года моего дедушку Августса, его брата Казимирса, бабушку Хелену, мою маму Саломею и меня гитлеровцы отправили в тюрьму. В июне 1944-го меня, маму, бабушку и дедушку Казимирса перевели сначала в Даугавпилс, а потом в концлагерь в Саласпилсе, где нас разлучили. А дедушку Августса и его брата Альбертса фашисты расстреляли недалеко от города Резекне.
Осенью 1944 года немецкие солдаты забрали меня из Саласпилса и перевезли в приют в Риге. Там я провела две недели, а когда стало ясно, что советские войска приближаются, всех нас посадили на поезд и отправили в немецкий город Свинемюнде. Теперь это польский Свиноуйсьце. Так я оказалась в Германии, где прожила около четырех лет, пока США не приняли закон о беженцах, который позволял принять 400 тысяч иммигрантов из Восточной Европы. К тому времени американцы и британцы стали брать к себе тех, кто находился в лагерях для перемещенных лиц (Displaced Persons, DP). В одном из таких лагерей была и я.
– Вы упомянули концлагерь в Саласпилсе. У меня мороз по коже пробегает просто от одного этого названия, а вы в младенчестве провели там несколько месяцев...
– Ох! Я уверена, что в концлагере меня в прямом смысле слова оторвали от мамы. Знаете почему? Обычно, когда человек спит, руки у него расслаблены, правильно? А я лет в 12–13 стала замечать, что во сне сжимаю ладонь левой руки в кулак. Когда сестра моего отца, тетя Леонора, с которой мы встретились много лет спустя, рассказала, что в лагере меня отобрали у мамы. Когда я посетила памятный комплекс жертвам нацизма – Саласпилсский мемориальный ансамбль «Дорога страданий», то увидела там рисунки, которые были сделаны, думаю, между 1941 и 1944 годами. На них солдаты вырывали детей из рук матерей. А на одном маленький ребенок тянется к маме как раз левой ручкой, и мать пытается его удержать. Увидев и узнав все это, я спросила себя: может, моя память так работает? Может быть, сжимая во сне левый кулак, я до сих пор стараюсь удержать свою маму? Другого объяснения у меня нет. Когда нас разлучили, меня отправили в приют, а ее – в концлагерь Штуттгоф около нынешнего Гданьска.
– Вы не помните войну как таковую, поскольку были тогда совсем маленькой. Но я вижу, что война осталась в вас на всю жизнь…
– Да, все, что я помню из того времени, – это жизнь в Германии, куда меня отправили из рижского приюта, когда мне было всего 13 месяцев от роду. Вскоре после нашего приезда в Свинемюнде союзные войска начали бомбить город, из-за чего там погибло около 20 тысяч мирных жителей. Во время налетов авиации воспитатели прятали нас в подвале заброшенной школы, где мы лежали на полу. Я до сих пор помню имя директора приюта – Вероника Бергфельдс. В апреле 1945 года нас отправили в Берлин, а потом в Ханенкли. Там я прожила следующие четыре года и хорошо помню местный детский дом. Позже, когда я нашла латвийских родственников и узнала историю своей семьи, то стала лучше понимать то, что происходило со мной в раннем детстве. Например, мне стало ясно, почему у меня был дефицит массы тела, когда я приехала в Америку. Ведь в Германии питание было скудным. По той же причине ходить я начала, только когда мне исполнилось 2 года.
– Вы стали участницей печально известной программы «Лебенсборн», в рамках которой нацисты увозили в Германию светловолосых и голубоглазых детей из других стран?
– Немцы создали «Лебенсборн» (организация Lebensborn появилась в 1935 году для подготовки «расово чистых» матерей и воспитания «арийских» детей. – Прим. ред.), чтобы получить достаточное число детей со светлыми волосами и голубыми глазами, рожденных от офицеров СС. Вы знаете группу «АББА»?
– Конечно.
– Одна из ее солисток родилась у норвежской женщины от офицера СС. Она рассказывала, что это всегда очень сильно влияло на нее. В конце концов она встретилась со своим отцом, когда ей было 30 или 40 лет.
Только годы спустя я узнала о программе «Лебенсборн» и тогда подумала, что именно по этой причине меня и других детей из Латвии отправили в Германию, чтобы нас там усыновили. Да, мы не были рождены от офицеров СС, но у нас были светлые волосы и голубые глаза. Нацисты хотели, чтобы мы стали частью Третьего рейха. Видимо, поэтому гитлеровцы так старались сохранить нас, хотя многие дети умерли. Мне кажется, 19 малышей скончались по пути из Риги в Германию и еще несколько детей умерли уже в приюте в Ханенкли. Много лет спустя я была там, но не смогла найти их могилы...
– А как вы оказались в Америке?
– Меня удочерила американская семья. Я прилетела в США в апреле 1949 года. В нашу группу входили 70 или 75 детей из Латвии и Эстонии. Из Литвы ребят не было. Знаете почему? Американские лютеране брали под опеку своих единоверцев из Прибалтики. А литовцы – католики, поэтому их везли в Канаду.
Дело в том, что в немецком приюте меня крестили в лютеранство, что и было записано в моих иммиграционных документах. Оказывается, когда маму и меня посадили в тюрьму в Резекне, нацисты записали меня как незаконнорожденную. Моя тетя Леонора очень этому удивилась. Она сказала: «Нет, это не так! Я была в церкви, когда тебя крестили». И это была римско-католическая церковь.
По неизвестной мне причине никаких записей о моем крещении в католической церкви не было. А в Ханенкли существовала лютеранская церковь, и местный пастор приходил к нам в приют и выяснял, есть ли там некрещеные дети. Я оказалась в их числе, и он крестил меня по лютеранскому обряду, что и было отражено в моих документах. Поэтому я попала на удочерение в США, где принимали лютеран.
– Годы спустя вам довелось посетить тот самый костел в Латвии, где вас крестили родители?
– Да, это было в Андрупене, в регионе Латгале. Там многие говорят по-русски, и, когда я была в Даугавпилсе, журналист во время интервью через переводчика задавал мне вопросы на русском.
Между прочим, история моей семьи крепко связана с Россией. Прапрапрадедушка Абрамс был купцом в Санкт-Петербурге. А когда я сделала анализ ДНК, выяснилось, что на 12 процентов я – русская. А еще во мне течет прибалтийская и польская кровь. Моя мама была полькой, ее девичья фамилия Дановска.
– Всю сознательную жизнь вы прожили в США. Почему вы решили найти латвийскую семью и как это произошло?
– Кто не хочет знать свои корни? Я всегда хотела выяснить, кто мои мама и папа. Мои приемные родители были прекрасными людьми. Они говорили: «Мы удочерили тебя. Нам неизвестно, что случилось с твоими кровными родителями. Может быть, и тебе лучше не знать об этом, ведь тогда была война». Почему я сразу не стала искать свою родную семью? Наверное, потому, что не хотела, чтобы мои американские родители подумали, что я с ними несчастлива. Но когда они умерли, я решила, что нужно найти свои истоки. И это решение изменило мою жизнь.
Сначала я думала, что достаточно будет пройти по кладбищу в Андрупене и посмотреть на могильные плиты. Ведь фамилия – это все, что было мне известно о моей латвийской семье. Я отправилась в латвийское посольство в Вашингтоне и сказала, что хочу увидеть страну, в которой родилась. Рассказала им все, что знаю, показала иммиграционные документы. А через два дня мне позвонили и сказали: «Мы узнали, что вашего отца звали Брониславом, а мать – Саломеей». И сообщили мне их даты рождения. Дипломатам не было известно, живы они или нет. Но я обратилась к человеку, который помогает латышам в США восстанавливать родословные. Сообщила ему то немногое, что знала, и он нашел сестру моего отца – тетю Леонору. Она рассказала мне о том, что случилось. Для меня это было очень важно. Думаю, каждый человек, живущий в приемной семье, мечтает узнать о своих родителях. Особенно если вы родились во время войны, у вас возникают вопросы: «Где? Почему? Как мои родители меня потеряли?» Так я узнала, что во время войны они выжили. Хотя в немецком приюте меня убеждали в обратном. Я написала мэру Ханенкли и получила ответ, в котором указывались названия двух организаций по поиску людей и имя женщины, связанной с моим приютом. Она к тому времени жила в Австралии. Я попробовала все три варианта. От двух организаций ничего не удалось добиться. А через год мне пришло письмо из Австралии – не от самой этой женщины, а от ее племянницы. В письме говорилось: «Ваше имя Мария Платакс, что значит «широко раскрытые глаза». Ваша мать умерла при родах, а отец боролся с коммунистами и погиб». В то время США и СССР, мягко говоря, не дружили друг с другом и у меня не было возможности проверить эту информацию.
– А ваш отец действительно боролся с коммунистами?
– Нет. Во время войны он был советским партизаном, как дедушка и два моих дяди. Они не были коммунистами, хотя дедушка и прадедушка служили в русской армии. Они просто хотели, чтобы Гитлер проиграл эту войну и Латвия была свободной.
– Итак, ваши родители выжили в войну. А что стало с ними потом?
– Папа со своим братом были в подполье. Они скрывались в болотах у озера Лубанс на востоке Латвии, как раз недалеко от Резекне. С ними был еще один партизан, по имени Иван. Он погиб, спасая моего отца и дядю от ареста – за ними охотились латышские полицаи.
Папа вышел из подполья в 1944 году, когда советские войска заняли Ригу. Он работал милиционером. Я была в многоквартирном доме, где он жил тогда. Потом отец переехал в Дубени около границы с Литвой и работал там плотником, строил и ремонтировал дома.
Моя мама была освобождена из концлагеря Берген-Бельзен в Германии 15 апреля 1945 года. Об этом я узнала из протоколов допросов в советском фильтрационном лагере в Польше, куда она попала. Сначала британские войска доставили ее в город Рендсбург на севере Германии. Многие решили вернуться в Латвию, как, например, моя бабушка и ее брат. Но мама решила остаться. Причина заключалась в том, что она потеряла своего ребенка – меня – и возненавидела моего отца. Мне неизвестно, знала ли мама тогда, что папа жив. Она лишь знала, что он не был арестован, как другие члены семьи. В итоге мама оставалась в Германии еще два года. Я думаю, ей хотелось устроить там новую жизнь. Она повстречала немца, который работал на почте, забеременела и в ноябре 1946 года родила ребенка. Однако уже через месяц вернулась в Латвию. С ребенком и без мужа. Она говорила, что вышла замуж и супруг скоро приедет к ней. Но он так и не приехал. Ее ребенок умер через полтора года. Мама устроилась работать на молочную ферму в тех же самых местах, где она жила до ареста. Папа старался вернуть маму, но она отказала ему. Позже она вышла замуж за мужчину старше ее на пятнадцать лет. У них родился сын, но он погиб в 2010 году.
А папа в итоге женился на женщине, дом которой он ремонтировал. В этом браке родились два сына, мои сводные братья Янис и Андрис. Янис скончался еще до моего приезда в Латвию, а Андрис жив до сих пор, мы с ним встречались, и он рассказывал мне о папе, говорил, что тот чрезвычайно гордился своим партизанским прошлым. Папа умер в 1991 году в возрасте 73 лет. А мама скончалась тремя годами ранее, ей было 68.
– Что вы почувствовали, когда узнали историю своей семьи?
– Я была просто потрясена. А потом написала книгу, которую назвала Wide Eyes («Широко раскрытые глаза»). Я понимаю, что по сравнению с ними мне просто повезло: я оказалась в приюте, за мной ухаживали и кормили.
Трудно представить, через что пришлось пройти моей маме. Она оказалась в чужой стране, потеряла ребенка, пыталась наладить новую жизнь, но у нее ничего не получилось. Тетушке Леоноре она рассказывала, что ее жизнь была ужасной.
А еще я рыдала, узнав, как папа старался меня найти. Он даже размещал объявления в газетах в ГДР: «Мария Бронислава Платаце – моя дочь. Может быть, вы ее видели? Вся наша семья работает, и мы очень хотели бы найти ее». Это было в 1950–1951 годах, когда я уже пошла в школу в Америке. Родные, с которыми я общалась, рассказывали, что он видел свою дочь в каждой девочке моего возраста. Я плакала, узнав об этом.
Но я очень рада, что смогла узнать историю своих родителей. И мне кажется, я чувствую их обоих и хочу, чтобы люди знали и помнили о них. Вот почему я написала книгу, а теперь работаю над киносценарием.
Когда мне удалось восстановить всю эту цепочку, то у меня возникло ощущение, словно мои родители ожили. Я видела церковь, где они венчались, побывала в храме, где меня крестили, в доме дедушки. Это было прекрасно: находиться в доме, где жили мои родные, где родители играли свадьбу после венчания в церкви. Кроме того, я видела дом своего отца в Дубени, который он построил собственными руками. Я ездила в Саласпилс, и для меня это было очень трогательно – посетить место, где нас с мамой разлучили. Мне удалось повидаться с моими родными. Например, я встретила Диану – праправнучку брата моего дедушки. Она певица, живет в Риге. Когда она прочитала мою книгу, то спросила, можем ли мы встретиться во время ее выступления в Чикаго. Конечно, я была рада познакомиться с представительницей третьего поколения моей семьи. Мы подружились, и потом Диана приезжала на мой 80-летний юбилей.
Для меня все это очень важно – знать историю своей семьи, понимать, кто я есть на самом деле. Да, у меня нет возможности поговорить с родителями, но я могу почувствовать, что они пережили.
– Ваша родная мама из Латвии и приемная из США скончались в один и тот же год?
– Действительно, это так. До приезда в Латвию в 2014 году я не знала дату смерти моей родной мамы. А когда пришла к ней на могилу в Андрупене и увидела на плите год ее смерти, у меня по коже пробежали мурашки – 1988-й. Именно в этот год скончалась и моя приемная мама.
Возможно, этот факт объясняет тот физический феномен, который произошел со мной, когда я ехала в госпиталь в Колорадо к моей умирающей приемной маме. Неожиданно у меня очень сильно заболело сердце. Прежде со мной не случалось ничего подобного. Позднее я поняла, что это было острое ощущение, что я теряю маму. А когда много лет спустя узнала, что моя родная мама ушла в тот же год, то я задумалась: не произошло ли это примерно в одно время? Ведь на ее могильной плите был написан только год, и точной даты я не знала.
А еще у них были схожие имена. Мою латвийскую маму звали Саломея, американскую – Сельма.
– Вы поддерживаете контакты с латвийскими родственниками сейчас?
– Да. Но многие мои двоюродные братья и сестры уже умерли. Тетя Леонора скончалась два года назад. Я была в Латвии трижды, представляла свою книгу во всех городах, где жила моя семья. Теперь я общаюсь с шестью или семью двоюродными братьями и сестрами. Время от времени мы обмениваемся сообщениями по электронной почте. Я рада, что у меня есть родная семья и есть возможность с ней общаться.