Столица. Приёмная архимандрита Игната.
Три дня после совета в подземелье не прошли для Весны даром. Три дня дороги по осенним просёлкам в простой, но добротной повозке, нанятой у крестьянина-извозчика под легендой о бедной родственнице, едущей в столицу за наследством. Три дня наблюдений, запоминания сплетен на постоялых дворах, вживания в роль.
Роль была сложной. Княгиня Анастасия, урождённая Воронцова, владелица небольшого, но доходного имения на границе с северными землями. Имение, согласно легенде, разорено набегами «лесных дикарей», поджигаемых колдовскими чарами. Муж погиб, защищая дом. Она осталась одна, без средств, с горсткой верных слуг, и приехала искать защиты и справедливости у Церкви, как у последней опоры порядку.
Весна проверила легенду в деталях. Дрожь в руках — от постоянного нервного напряжения, а не слабости. Слишком набожные речи, срывающиеся на истерические нотки при упоминании «нечистой силы» — признак не глубокой веры, а страха, граничащего с помешательством. Одежда — хорошего покроя, но поношенная, с аккуратно заштопанными прорехами. Никаких украшений, кроме простого крестика на грубой нитке — всё распродано, чтобы выжить. Она была готова.
Приёмная архимандрита поразила её своей… обыденностью. Она ожидала чего-то вроде тронного зала, богато украшенного золотом и образами. Вместо этого — просторная, но строгая комната с дубовыми панелями на стенах, большим столом, заваленным бумагами, и рядом тяжёлых стульев. Единственным намёком на роскошь был огромный ковёр с геометрическим узором на полу и хрустальная люстра, чистая, но не зажжённая. Свет лился из высоких окон, выходящих во внутренний сад.
Архимандрит Игнат принял её сразу, без очереди. Весна истолковала это как знак либо особого интереса, либо повышенной бдительности.
Он вошёл бесшумно. Весна, сидевшая в кресле, сложив руки на коленях, сделала вид, что вздрагивает от неожиданности, и тут же попыталась встать, изображая смущение и почтение.
— Не вставайте, княгиня, прошу вас, — сказал Игнат, его голос был таким же шёлково-холодным, как и в легендах о нём. — Вы проделали долгий путь. Отдохните.
Он прошёл за стол, сел напротив, сложив пальцы домиком. Его глаза, серые и пронзительные, изучали её без малейшего смущения. Весна почувствовала на себе этот взгляд, как прикосновение скальпеля. Он резал не кожу, а легенду, слой за слоем.
— Владыко, — начала она, опустив глаза и заламывая руки — отработанный до автоматизма жест. — Я не знаю, к кому ещё обратиться… В моих землях творится нечто ужасное. Не просто разбой… Колдовство, владыко! Чёрное, мерзкое колдовство! Скот дохнет, глядя в пустоту. Люди… люди забывают свои имена! Сосед мой, старый Семён, взял топор и пошёл в лес, сказав, что идёт за водой из колодца! Он забыл, где колодец! Он забыл, что такое топор!
Она говорила быстро, сбивчиво, голос то взвизгивал, то переходил на шёпот. Всё как по плану: показать не рациональную жертву, а истерзанный, напуганный до потери разума ум, который видит колдовство в каждом углу. Таких в последнее время было много — церковь умела их успокаивать и… направлять.
Игнат слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым. Когда она закончила, всхлипывая в платок (платок был скупо смочен луковым соком для красноты глаз), он кивнул.
— Ужасные вести, княгиня. Церковь скорбит о вашей потере и о бедствиях, постигших вашу землю. Мы уже предпринимаем шаги. — Он отодвинул стопку бумаг, достал одну. — Как раз на днях в те края отбыла экспедиция под началом отца Святослава. Человек святой жизни и глубокого милосердия. Он расследует эти… случаи забывчивости.
— Отец Святослав? — повторила Весна, делая глаза ещё шире. — О, слава Господу! Значит, не оставлены мы…
— Конечно, не оставлены, — улыбнулся Игнат. Улыбка была корректной, но до глаз не доходила. — Но расскажите подробнее. Эти «дикари»… они имели какой-то отличительный знак? Особый символ? Может, что-то оставляли на месте… преступлений?
Весна заколебалась, изобразив мучительные попытки вспомнить.
— Они… они всё жгли. И на стенах, на обгорелых балках… иногда оставались знаки. Как будто углём нарисованные. Деревья какие-то кривые. Или… или переплетённые корни.
Она выдумала это на ходу, но выдумала точно. Символ Совета Корней. Если Игнат имел своих шпионов среди остатков старой веры, он должен был знать этот знак.
Лицо архимандрита не дрогнуло. Но в его глазах что-то промелькнуло. Не удивление. Удовлетворение. Как у рыбака, почувствовавшего первую поклёвку.
— Переплетённые корни… — протянул он. — Интересно. Очень древний символ. Связанный с… ну, с некоторыми языческими культами. — Он откинулся на спинку кресла. — Вы оказали нам неоценимую услугу, княгиня. Такие детали важны.
Он потянулся к краю стола, где среди бумаг лежал небрежно брошенный предмет. Камень. Простой, серый речной булыжник. Но на его поверхности была выцарапана руна. Старая, одна из тех, что волхвы использовали для охраны жилищ. Игнат, словно не глядя, взял его, поиграл им в пальцах и… уронил.
Камень полетел на пол, прямо к ногам Весны.
И тут сработал не разум, не расчёт. Сработал инстинкт, выдрессированный тысячами часов тренировок. Её рука взметнулась вниз, пальцы сложились в знакомый жест, и она прошептала, даже не осознавая, что говорит вслух:
— «Лёд на пути, камень на месте…»
Камень, не долетев до пола сантиметров на десять, завис в воздухе. Замер, дрожа, как пойманная муха в паутине. На долю секунды. Потом сила, удерживающая его, иссякла, и он с глухим стуком упал на дубовый пол.
Тишина в комнате стала вдруг гулкой, как в склепе.
Весна замерла, рука всё ещё была вытянута. Она медленно, очень медленно подняла глаза. Игнат сидел в той же позе. Но его взгляд… Его взгляд изменился. В нём не было ни гнева, ни страха. Был холодный, безжалостный интерес учёного, нашедший редкий, ядовитый экземпляр.
— Удивительное знание для… княгини, пострадавшей от колдовства, — произнёс он мягко. — Старинное заклинание удержания. И произнесённое с такой… естественностью.
Весна почувствовала, как леденящий холод разливается по всему телу. Провал. Глупый, детский провал из-за дешёвой провокации. Но сдаваться было рано. Маска треснула, но не упала. Надо было играть дальше, играть отчаянно.
— Старая… старая нянька, — залепетала она, нарочито хаотично дыша. — Она у нас в имении служила… из лесных, знаете ли… рассказывала сказки… страшные такие… И вот это… это из сказок… Я… я сама не знаю, откуда это выскочило…
— Сказки, — повторил Игнат. Он поднялся, подошёл к упавшему камню, поднял его. Рассматривал, будто видел впервые. — Сказки, княгиня, бывают разными. Одни — для услады слуха. Другие — для передачи тайного знания. А третьи… — Он положил камень на стол рядом с ней. — Третьи — инструменты. И карают за их использование не авторы сказок. А мы. За ложь. И за колдовство. Которое, согласно церковным установлениям, карается смертью.
Он произнёс это без повышения голоса, почти бесстрастно. Но каждое слово падало, как камень в бездонный колодец, и эхо от него было ледяным.
Весна сделала последнюю, отчаянную попытку. Она упала на колени, схватила край его рясы (шерсть была грубой, неожиданно живой на ощупь).
— Владыко, смилуйтесь! Я не колдунья! Клянусь всеми святыми! Это… это наваждение! Эти леса, этот ужас… они свели меня с ума! Я сама боюсь того, что со мной происходит!
Она рыдала уже по-настоящему, потому что адреналин бил в виски, и страх был уже не наигранным. Страх за провал миссии. Страх за свою жизнь. И странное, иррациональное унижение от того, что её, Весну, лучшую ученицу Родогоста, поймали на такой элементарной уловке.
Игнат смотрел на неё сверху. Потом медленно, почти нежно, освободил край рясы из её пальцев.
— Встаньте, княгиня. Или как вас там зовут на самом деле.
Она поднялась, пошатываясь. Лицо было залито слезами, макияж (лёгкий, но всё же) размазался. Она была жалкой, разбитой. Идеальной жертвой.
И тут Игнат сделал неожиданный ход.
— Я не прикажу арестовать вас. Пока что.
Она уставилась на него, не понимая.
— Вы пришли с информацией. Пусть и под ложным именем. Информация ценна. И ваши… навыки… тоже могут быть ценны. — Он вернулся за стол, сел. — Вы сказали, что хотите защитить свой народ от скверны. От тех, кто насылает забывчивость. Я верю вам. Возможно, это единственная правда во всей вашей истории.
Он выдержал паузу, давая ей осознать странный поворот.
— Помогите нам понять природу этой скверны. Станьте нашим… проводником. В мире, откуда вы пришли. Мире старых сказок и переплетённых корней.
Весна молчала. Мозг лихорадочно работал. Это была ловушка? Проверка? Или архимандрит, этот ледяной стратег, действительно видел в ней пользу?
— Что… что я должна делать? — прошептала она, всё ещё играя роль сломленной женщины.
— Отец Святослав уже в пути. Он — наш щит и наша совесть. Но ему нужен… гид. Кто-то, кто знает местные обычаи. Легенды. Приметы. Вы отправитесь к нему. Присоединитесь к экспедиции. Поможете ему разобраться в том, что происходит. А мне… — он снова улыбнулся своей безжизненной улыбкой, — …вы будете сообщать. Обо всём необычном. О любых знаках. О любых намёках на источник этой заразы. Мы с вами, княгиня, будем бороться со злом его же оружием. Знанием.
Это был блестящий ход. Он предлагал ей стать двойным агентом. Работать на церковь, прикрываясь помощью Святославу. И всё это под его, Игната, незримым контролем. Он не верил её легенде, но верил в её полезность. И в то, что сможет её контролировать.
Весна опустила голову, изображая покорность.
— Я… я сделаю всё, что в моих силах, владыко. Чтобы искупить свой грех лжи.
— Прекрасно, — сказал Игнат. — Вам дадут свежую одежду, деньги на дорогу и сопровождение до места встречи с отцом Святославом. Отдыхайте сегодня. Завтра — в путь.
Он позвонил в колокольчик, и в комнату вошёл послушник. Игнат отдал тихие распоряжения. Весну повели в сторону гостевых покоев.
Проходя через притвор, она увидела его — Святослава. Он стоял у большой иконы Спасителя, что-то тихо говоря пожилой монахине, раздававшей милостыню нищим. Он ещё не уехал. Задержался по каким-то делам.
Она увидела его профиль — ясный, одухотворённый. Услышала обрывок его речи: «…и не суди, да не судим будешь…». В его голосе не было фанатизма церковного догматика. Была искренняя, почти болезненная тревога. Тревога за тех самых «заблудших овец», о которых он говорил в проповеди.
И что-то дрогнуло в глубине Весны. Не жалость. Не симпатия. Что-то иное, более сложное. Узнавание. Узнавание в нём того же фанатизма, что горел когда-то в её глазах. Той же веры в свою правоту. Той же готовности идти на всё ради идеи. Только идеи были разными. Его — свет, порядок, милосердие. Её когда-то — могущество старых богов, сила земли, право сильного.
«Как удобно», — мелькнула у неё мысль, холодная и отстранённая, как всегда. «Он верит. Как я верила когда-то. Верить — так просто. Не нужно сомневаться, не нужно выбирать. Просто иди по светлой (или тёмной) дороге, куда тебя направляет вера. Как удобно».
Но мысль эта уже не была чисто аналитической. В ней прозвучала странная, едва уловимая нота. То ли зависти. То ли презрения. То ли чего-то третьего, на что у неё не было названия.
---
Её поселили в небольшой, но чистой келье в женской половине монастырского подворья. Вечером, когда солнце уже садилось, окрашивая столичные крыши в багрянец, к ней пришла служанка с ужином и… приглашением.
— Отец Святослав просил передать, княгиня, что если вы не устали, он будет рад прогуляться с вами в саду. Поделиться… мыслями о предстоящем пути.
Весна кивнула. Её внутренний аналитик тут же начал работу: «Проверка. Хочет увидеть меня в неформальной обстановке. Оценить. Возможно, Игнат уже предупредил его о моей «особенности». Нужно быть осторожной. Но использовать шанс».
Она надела простой плащ поверх выданного ей платья (серое, скромное, из хорошего сукна) и вышла.
Монастырский сад был тщательно ухожен, но осень уже сделала своё дело. Дорожки были усыпаны жёлтыми и багряными листьями. Кусты роз обнажили колючие стебли. В центре сада бил небольшой фонтан, но воду из него уже спустили, и чаша стояла пустая. Воздух был прохладным, пахнущим дымом и увяданием.
Святослав ждал её у входа в сад. Он был без рясы, в простой тёмной поддёвке и сапогах. Без своего официального облачения он выглядел моложе. И человечнее.
— Княгиня Анастасия, — поклонился он. — Благодарю, что откликнулись. После долгой дороги прогулка на свежем воздухе — лучшее лекарство.
— Отец Святослав, — кивнула она, опустив глаза. — Вы очень добры.
Они пошли по главной аллее, усаженной старыми липами. Первые минуты шли молча. Потом Святослав заговорил.
— Владыко Игнат рассказал мне о вашей… ситуации. И о вашем желании помочь. Это похвально. В такие времена мало кто готов добровольно идти в самое пекло.
— У меня нет выбора, отец, — сказала она тихо. — Там, в лесах, осталась часть меня. Моя земля. Мои люди. Если я не помогу им… кто поможет?
Он посмотрел на неё. В его глазах не было подозрения, которое она ожидала. Было сочувствие.
— Вы потеряли мужа. Это тяжелейшая утрата. И ещё тяжелее — видеть, как рушится всё, что вы вместе строили.
Он говорил искренне. Он верил в её легенду. Игнат, очевидно, не стал делиться с ним своими подозрениями. Или сделал вид, что не стал. Интересно.
— Владыко сказал, что вы человек милосердия, — продолжила Весна, осторожно испытывая почву. — Что вы ищете не карать, а понять. Это… необычно для служителя Церкви в наши дни.
Святослав улыбнулся, и улыбка его была грустной.
— Церковь — это не только меч, княгиня. Это и щит, и врачеватель. Господь учил прощать. Искать в каждом человеке искру Божью, даже под слоями греха и заблуждения. Я стараюсь следовать этому. Хотя… — он запнулся, — …иногда это трудно. Особенно когда сталкиваешься с тем, что не укладывается в привычные рамки.
«Сталкиваешься с настоящим колдовством», — мысленно закончила за него Весна. Но вслух сказала:
— Вы говорите о болезни забвения?
— Да. И не только о ней. Есть нечто… иное. Что-то древнее, что просыпается в тех лесах. Владыко Игнат верит, что если мы поймём природу этого явления, мы сможем защитить людей. И, возможно, даже… использовать это знание во благо.
«Использовать», — мысленно отметила Весна. Точно так же, как говорил Родогост. Две стороны одной медали. Обе хотят контролировать силу, которой не понимают.
— А вы? — рискнула она спросить. — Вы тоже верите, что это можно… использовать?
Святослав замедлил шаг. Они подошли к пустому фонтану. Он положил руку на холодный камень чаши.
— Я верю, что всё в этом мире создано Господом. И значит, у всего есть предназначение. Даже у самых тёмных сил. Может, их предназначение — быть испытанием. Или… уроком. Показывающим нам пределы нашего милосердия и нашей веры. — Он обернулся к ней. Его лицо в сумерках было серьёзным, почти строгим. — Я не знаю, что мы найдём. Но я знаю, что мы должны идти с открытым сердцем. И готовностью не уничтожать, а спасать. Даже если то, что мы хотим спасти, выглядит как чудовище.
Весна смотрела на него. Ветер шевелил его тёмные волосы. В его глазах горел тот самый огонь — огонь идеалиста, готового на всё ради своей правды. И в этот миг она поняла, что Игнат был прав, посылая её именно к нему. Святослав был ключом. Не потому что был наивен. Потому что был искренен. И его искренность была страшнее любой хитрости. Она заставляла верить. Заставляла открываться.
«Как удобно», — снова подумала она, но мысль уже не была такой уверенной. Потому что в груди, под слоями расчётов, холодной стали и выученных масок, что-то ёкнуло. Слабо, почти незаметно. Как далёкий отзвук колокола в глубине забытого храма.
— Вы… необычный священник, отец Святослав, — сказала она вслух, и в её голосе, помимо игровой нотки смущения, проскользнула тень настоящего удивления.
— Я просто пытаюсь быть христианином, — просто ответил он. — Во всём, что это значит. Даже в самой трудной части.
Он предложил проводить её обратно. Они шли молча. Сумерки сгущались, в саду зажгли первые фонари. Их свет был тёплым, жёлтым, живым. Совсем не таким, как холодное сияние грибов в подземелье Совета.
У порога её кельи Святослав остановился.
— Мы выезжаем на рассвете. Лошади и провизия уже готовы. Надеюсь, дорога не покажется вам слишком тяжёлой.
— Я привыкла к трудностям, отец, — сказала Весна, и это была одна из немногих правдивых фраз за весь вечер.
Он кивнул, пожелал спокойной ночи и ушёл, его тень длинной и чёрной потянулась за ним по каменным плитам коридора.
Весна зашла в келью, закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Закрыла глаза.
Внутри неё шла борьба. Профессиональный холодный расчёт составлял отчёт: «Контакт установлен. Доверие завоёвано на базовом уровне. Игнат держит нити. Можно двигаться дальше». Но под этим отчётом клубилось что-то иное. Раздражение. На себя? На него? На его ясные, чистые глаза? На ту струну в её собственной душе, которую он, сам того не ведая, задел?
Она подошла к маленькому окошку, выходящему в тот же сад. Вдали, у входа в храм, мелькнула его фигура. Он шёл, опустив голову, погружённый в свои мысли. В мысли о спасении душ, о милосердии, о тёмных силах, которым он готов был протянуть руку.
«Он верит, — повторила она про себя. — И я почти… тоже».
«Почти» — было ключевым словом. «Почти» оставляло лазейку. Для миссии. Для Родогоста. Для неё самой.
Но эта лазейка вдруг показалась ей очень узкой. И очень холодной.
Она отвернулась от окна, стала готовиться ко сну. Завтра предстоял долгий путь. Путь навстречу Велике. Навстречу Гневу. Навстречу той части её прошлого, которая могла уничтожить всё, включая эту новую, хрупкую игру с человеком, который верил в добро.
А пока она сняла платье, потушила свечу и легла на жёсткую кровать. В темноте её лицо, наконец, расслабилось, сбросив все маски. Оно было просто усталым. И очень одиноким. Даже для орудия.