— Куда в тебя столько лезет, Лен? Ты бы хоть пожевала, а то глотаешь, как утка. Смотреть противно.
Николай громко отхлебнул пиво прямо из горла пластиковой «полторашки», вытер губы тыльной стороной ладони и снова принялся ковырять вилкой в сковородке. Жареная картошка с салом блестела от жира, лук почернел по краям — он любил именно так, чтобы хрустело и плавало в масле. Сам он, впрочем, уже насытился и теперь просто лениво гонял по чугуну шкварки, выбирая те, что помясистее.
Елена замерла с куском хлеба в руке. Это был её первый нормальный прием пищи за последние двенадцать часов. Утренняя смена в магазине, потом перебежка на подработку в пункт выдачи заказов, и только сорок минут назад она переступила порог квартиры, сразу же встав к плите, потому что «мужика кормить надо». Она медленно положила хлеб на край тарелки. Аппетит, и без того слабый из-за чудовищной усталости, испарился мгновенно, оставив после себя кислый привкус во рту.
— Я не ела сегодня вообще ничего, Коля, — тихо произнесла она, глядя в свою тарелку, где остывали остатки макарон. — Дай мне поесть спокойно.
— Да я ж о тебе забочусь, дура, — хмыкнул он, откидываясь на спинку стула. Деревянный стул жалобно скрипнул под его весом. — Скоро лето. Мы на речку поедем, к пацанам на дачу. А ты у меня, как баржа. В купальник влезешь? Или опять будешь в парео заворачиваться, как мумия?
Он потянулся через стол. Его пальцы, липкие от масла, ухватили Елену за бок, прямо через тонкую домашнюю футболку. Он не просто прикоснулся — он сжал кожу, оттянул её и с видом знатока, оценивающего кусок свинины на рынке, покачал головой.
— Вот это, — он потряс складкой на её талии, — это называется «спасательный круг». Только кого ты спасать собралась? Себя? Так он тебя на дно утянет. Ты, мать, распустилась в край. Живот висит, жопа, как дирижабль. Мне перед пацанами стыдно уже. У Валерки жена — куколка, фитнес, все дела. А ты? Жрешь и жрешь.
Елена почувствовала, как щипок отзывается тупой болью, но еще больнее было от унижения. Она смотрела на его пальцы — короткие, с обкусанными ногтями и черной каймой грязи под ними. Потом перевела взгляд выше.
Николай сидел перед ней в одних тренировочных штанах, растянутых на коленях до состояния пузырей. Резинка трусов врезалась в рыхлые бока, а живот, поросший редкими темными волосами, нависал над поясом, как дрожжевое тесто, сбегающее из кастрюли. На его груди, прямо между сосками, блестело пятно от кетчупа, которое он посадил еще вчера и даже не подумал застирать. Лицо его лоснилось от пота и жирной еды, а второй подбородок подрагивал, когда он жевал.
— Прекрати жрать, говорю, — он брезгливо сморщился и демонстративно отодвинул от себя пустую сковородку, словно вид жующей жены вызывал у него рвотный позыв. — На тебя уже стыдно смотреть людям. Ты себя в зеркале видела? Свиноматка.
В кухне стало очень тихо. Слышно было только, как гудит старый холодильник и как сосед сверху топает, собираясь на ночную смену. Внутри Елены, где-то в районе солнечного сплетения, словно щелкнул предохранитель. Годами она глотала эти шуточки. Годами она кивала, обещала похудеть, садилась на диеты, срывалась от стресса, снова обещала. Она верила, что виновата. Что недостаточно хороша для этого «сокровища», которое когда-то, пятнадцать лет назад, было подтянутым парнем с гитарой.
Но сейчас, глядя на это сальное, самодовольное существо, которое даже не удосужилось помыть руки перед едой, она вдруг поняла: короля нет. Есть только шут. Злой, ленивый и завистливый шут.
Елена медленно поднялась. Ножки табуретки противно проскрежетали по линолеуму. Она взяла свою тарелку с недоеденными макаронами и, не отрывая взгляда от мужа, разжала пальцы. Тарелка не упала — Елена с силой швырнула её в раковину. Звон разбитой керамики прозвучал как гонг, объявляющий начало раунда.
— Ты чего? — Николай поперхнулся пивом, выпучив глаза. — Совсем берега попутала? Посуду бить вздумала? Кто убирать будет?
Елена оперлась руками о стол, нависая над ним. Её лицо было пугающе спокойным, без той привычной виноватой гримасы, которую он привык видеть.
— На себя посмотри, Аполлон недоделанный! Ты смеешь называть меня толстой и тыкать мне моим возрастом? Я родила тебе двоих детей и пашу на двух работах, пока ты пиво пьёшь перед телевизором! Если тебе нужны модели, то иди и ищи их, только кому ты нужен с таким пузом и пустым кошельком?
— Ты рот закрой! — рявкнул Николай, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. Он ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть бутылку с пивом. — Я мужик в этом доме! Я глава семьи! А ты баба, твое место — молчать и выглядеть нормально, чтобы мне не позориться!
— Глава семьи? — Елена рассмеялась, и этот смех был страшным, сухим и колючим. — Ты глава дивана, Коля. Ты посмотри на этот стол. Картошка — на мои деньги. Масло — на мои деньги. Даже это дешевое пойло, которое ты сосешь каждый вечер, куплено с моей карты, потому что ты свою «зарплату» просаживаешь на ставки и сигареты в первые два дня!
— Я ищу себя! У меня временные трудности! — взвизгнул он, краснея пятнами. — Я бизнесом занимаюсь, прощупываю почву!
— Ты прощупываешь только свое пузо и дно бутылки! — перебила она его, обходя стол и приближаясь к нему вплотную. — Ты смеешь щипать меня за бока? А давай посмотрим на твои бока, Коленька. Давай посмотрим, во что превратился ты.
Она схватила его за майку-алкоголичку, застиранную до дыр, и дернула. Ткань затрещала.
— Руки убери! — заорал он, пытаясь оттолкнуть её, но Елена, распаленная яростью, была сейчас сильнее.
— Нет уж, смотри! — она ткнула пальцем в его живот, который колыхался при каждом движении. — Вот это что? Это пресс? Это мужская стать? Ты похож на беременного таракана! У тебя грудь больше, чем у меня, третий размер, наверное! И ты, вот это вот недоразумение, смеешь открывать рот на мою внешность? Да я, в отличие от тебя, моюсь каждый день! А от тебя несет старым козлом за километр!
Николай опешил. Он привык, что Лена — это удобный пуфик. Покричит, поплачет в ванной и придет мириться с чаем. Но сейчас перед ним стояла чужая женщина. Злая, жесткая, готовая бить по самым больным местам. И это пугало его до чертиков, заставляя защищаться единственным доступным ему способом — агрессией.
— Ты совсем с катушек слетела? — Николай с силой оттолкнул её руку от своей майки, брезгливо стряхнув невидимую пылинку с того места, где только что были её пальцы. — Истеричка! ПМС, что ли? Или климакс уже стучится? Ты на меня голос не повышай, я тебе не пацан с района!
Он попытался придать лицу выражение оскорбленного достоинства, но с куском картошки, застрявшим в углу рта, и красными пятнами, ползущими по шее, это выглядело жалко. Он снова плюхнулся на стул, который жалобно скрипнул, словно моля о пощаде. Этот звук стал последней каплей.
Елена не отступила. Она шагнула к стене, где висело небольшое зеркало в дешевой пластиковой раме, которое они купили сто лет назад «на первое время», да так и не поменяли. Она сорвала его с гвоздя и сунула прямо под нос мужу.
— На! Любуйся! — крикнула она, держа зеркало перед его лицом так, что он не мог отвернуться. — Смотри внимательно, «самец»! Что ты там видишь? Брэда Питта? Джорджа Клуни? Нет, Коля, там сидит обрюзгший, потный мужик с тремя подбородками!
Николай дернулся, пытаясь выбить зеркало из её рук, но Елена увернулась, отбросив его на кухонный диванчик.
— Ты посмотри на свою лысину! — продолжала она, тыкая пальцем в его макушку, где сквозь жиденькие, сальные пряди просвечивала розовая кожа. — Ты её зачесываешь сбоку, думаешь, никто не видит? Видят, Коля, все видят! Это выглядит убого! А твои зубы? Ты когда последний раз у стоматолога был? Пять лет назад, когда я тебя за руку тащила и платила за пломбу со своей премии? У тебя изо рта несет, как из помойного ведра, а ты мне про фигуру заливаешь?
— Мужик должен быть чуть красивее обезьяны! — огрызнулся он, но голос его дрогнул. Аргумент был старым, заезженным и в данной ситуации абсолютно нерабочим. — Главное — харизма! А ты... ты просто за собой следить перестала. Раньше красилась, каблуки носила...
— Раньше?! — Елена задохнулась от возмущения. Она схватила себя за волосы, крашенные дешевой краской, которую наносила сама в ванной в час ночи, чтобы сэкономить на парикмахерской. — Я встаю в пять тридцать утра! Я мою голову, укладываю волосы, штукатурю синяки под глазами, которые у меня от недосыпа, чтобы ты и твои драгоценные дети не пугались по утрам! Я ношу это белье утягивающее, в котором дышать невозможно, чтобы тебе, эстету хренову, складки глаз не резали! А ты? Что делаешь ты?
Она обвела рукой его фигуру, словно презентуя неудачный экспонат в кунсткамере.
— Ты даже ногти на ногах подстричь не можешь, ждешь, пока они носки начнут рвать! Ты майки меняешь, только когда они колом от пота встают! Ты считаешь, что я должна хотеть тебя любого? Просто по факту наличия у тебя члена? Так я тебя расстрою, Коля. Наличие инструмента еще не делает тебя мастером. А с таким фасадом, как у тебя, в этот «магазин» даже заходить страшно.
— Заткнись! — Николай вскочил. Стул с грохотом упал позади него. — Ты меня унижать вздумала? В моем же доме?
— В твоем доме? — Елена расхохоталась, и в этом смехе слышались нотки безумия. — Давай-ка вспомним арифметику, бизнесмен ты наш великий. Кто платит за эту квартиру? Кто оплачивает коммуналку, которую ты забываешь месяцами? Кто купил этот холодильник, из которого ты жрешь? Кто одел детей в школу? Твои «шабашки»? Твои ставки на спорт?
Она подошла к нему вплотную, глядя снизу вверх, но в этот момент она казалась выше него на голову.
— Твоих денег, Коля, хватает ровно на твое пиво и сигареты. Ты — приживалка. Ты — паразит, который присосался ко мне пятнадцать лет назад и высасывает все соки. Я пашу на двух работах не потому, что мне нравится гробить здоровье, а потому что мой муж — ленивый неудачник, который считает, что мир ему что-то должен! Ты говоришь, тебе стыдно со мной выходить? Да это мне стыдно! Когда мы идем рядом, люди думают, что я выгуливаю больного дядюшку или умственно отсталого брата, за которым нужен уход!
Лицо Николая налилось дурной кровью. Его уязвленное самолюбие, раздутое до невероятных размеров на пустом месте, сейчас получало удар за ударом. Он привык считать себя непризнанным гением, временным неудачником, который вот-вот поднимется, а жену — просто удобным фоном, обслуживающим персоналом. И вдруг этот персонал заговорил. Да не просто заговорил, а начал тыкать его носом в его же дерьмо.
— Ты... ты просто неблагодарная тварь, — прошипел он, сжимая кулаки. Костяшки пальцев побелели. — Я отец твоих детей! Я тебя воспитывал! Я из тебя человека сделал! Кому ты нужна была, лимита приезжая?
— Воспитывал? — переспросила Елена с ледяным презрением. — Ты меня не воспитывал, ты меня ломал. Ты годами внушал мне, что я страшная, глупая, никому не нужная. Чтобы я, не дай бог, не посмотрела по сторонам и не увидела, что вокруг есть нормальные мужики. Которые работают, которые моются, которые жен своих на руках носят, а не щипают за жир! Ты боялся, Коля. Ты всегда боялся, что я прозрею. Ну так поздравляю. Я прозрела.
Она пнула ногой пустую пластиковую бутылку, валявшуюся у ножки стола. Бутылка с веселым стуком покатилась через всю кухню и ударилась о плинтус.
— И знаешь что? — Елена понизила голос, но от этого он стал еще страшнее. — Ты сказал, чтобы я искала себе идеального мужчину, если ты мне не нравишься. А я вот думаю... мне не нужен идеальный. Мне нужен просто любой, кто не ты. Потому что хуже тебя, Коля, может быть только труп. И то, труп хотя бы не воняет перегаром и не требует жареной картошки в час ночи.
— Ну все, сука, договорилась, — прорычал Николай.
Его глаза сузились, превратившись в две злобные щелки. Он шагнул к ней, нависая своей тушей, пытаясь задавить массой, запугать, заставить её снова стать маленькой и послушной. В воздухе запахло грозой, той самой, после которой не бывает радуги, а остаются только вырванные с корнем деревья и разрушенные дома. Но Елена не отступила ни на миллиметр. Она стояла прямо, расправив плечи, и в её взгляде читалась такая брезгливость, что Николая передернуло. Он понял, что привычные методы больше не работают, и от бессилия в нем проснулось животное желание заткнуть этот источник правды физически.
— Ты думаешь, я тебя боюсь? — тихо, но с такой ледяной интонацией спросила Елена, что Николай на секунду замер. — Ты думаешь, что если навис надо мной своей тушей, я побегу прятаться в угол? Я пятнадцать лет живу с тобой, Коля. Я видела тебя всяким. И знаешь что? Ничего, кроме жалости и отвращения, ты уже давно не вызываешь.
Николай тяжело дышал. Воздух со свистом вырывался из его ноздрей, раздувая их, как кузнечные мехи. Он стоял так близко, что Елена чувствовала запах перегара, смешанный с запахом застарелого пота и дешевого дезодоранта, который он брызгал прямо на грязное тело. Раньше она терпела это, отворачивалась к стенке, задерживала дыхание. Теперь этот запах казался ей запахом разложения их брака.
— Ты говоришь, я не слежу за собой? — продолжила она, не давая ему вставить ни слова. — Говоришь, что тебе нужны модели? А ты сам-то потянешь модель, герой-любовник? Или ты забыл, когда мы в последний раз спали как нормальные люди, а не как соседи по коммуналке, которые случайно оказались в одной кровати?
— Не начинай, — прорычал он, и в его голосе проскользнули истеричные нотки. Он знал, куда она бьет. Это было запрещенное поле, та зона, где его мужское эго держалось на последних, сгнивших подпорках. — У меня стресс! Я устаю! Я работу ищу, нервы ни к черту!
— Стресс? — Елена горько усмехнулась. — У тебя стресс от лежания на диване? Или от того, что «Танки» не грузятся? Не ври хотя бы себе, Коля. Ты — импотент. И не физический, тут врачи, может, и помогли бы, если бы ты до них дошел. Ты импотент душевный и моральный. Но и в штанах у тебя — полная разруха.
Она сделала шаг вперед, вынуждая его невольно отшатнуться. Этот жест был символическим: она захватывала территорию, загоняя зверя в угол.
— Помнишь прошлую неделю? — безжалостно продолжала она, глядя ему прямо в бегающие глаза. — Ты полез ко мне пьяный, воняя луком. Ты навалился на меня всем своим весом, сто двадцать килограммов живого сала, и пыхтел мне в ухо, как паровоз, который не может тронуться с места. Мне было не просто неприятно, Коля. Мне было мерзко. Я лежала и считала трещины на потолке, молясь, чтобы это поскорее закончилось. Но оно даже не началось! Потому что твой «дружок» такой же ленивый, как и ты сам.
Лицо Николая пошло багровыми пятнами. Жилка на виске забилась в бешеном ритме. Он открывал и закрывал рот, хватая воздух, как рыба, выброшенная на берег. Слова жены били наотмашь, сдирая кожу, оголяя самые постыдные тайны, которые он прятал за грубостью и напускной бравадой.
— Ты... ты фригидная сука! — взвизгнул он, брызгая слюной. — Ты меня не возбуждаешь! На тебя не встает, потому что ты бревно! Ты лежишь и смотришь на меня, как на говно! Какому мужику это понравится? Была бы нормальная баба, я бы тебя по три раза за ночь драл!
— Нормальная баба от тебя сбежит через пять минут, как только увидит твои дырявые трусы и услышит твою одышку! — отрезала Елена. — Ты жалок, Коля. Ты требуешь от меня идеальной фигуры, гладкой кожи, кружевного белья. А что ты даешь взамен? Три минуты позора и храп на всю квартиру? Ты даже не пытаешься сделать мне приятно. Ты думаешь только о том, как бы побыстрее кончить и отвернуться. Но даже это у тебя не получается!
Она смотрела на него с уничижительным спокойствием хирурга, вскрывающего гнойник.
— Я годами молчала. Я думала: ну ладно, возраст, ну ладно, устал, ну ладно, здоровье не то. Я покупала тебе витамины, которые ты «забывал» пить. Я пыталась готовить тебе морепродукты, а ты орал, что хочешь пельменей. А теперь ты смеешь попрекать меня моей внешностью? Да я выгляжу так, потому что рядом со мной не мужчина, а энергетический вампир, который высасывает из меня жизнь и красоту!
Николай чувствовал, как земля уходит из-под ног. Его мир, где он был царем горы, непризнанным гением и альфа-самцом, рушился с грохотом. Он привык, что Лена — это надежный тыл, который все стерпит. Что можно унижать её, и она проглотит, потому что «кому она еще нужна с двумя детьми». Но сейчас она уничтожала его, методично и жестоко. И самое страшное — он понимал, что она говорит правду.
В его голове помутилось. Аргументы кончились. Оправдания закончились. Осталась только голая, звериная ярость загнанного в угол животного. Он не мог переспорить её словами, потому что правда была не на его стороне. Он не мог унизить её морально, потому что она стала неуязвимой. Ему оставалось только одно — заткнуть этот рот, который извергал такие болезненные истины.
— Замолчи! — заорал он не своим голосом, и этот крик эхом отразился от кафельных стен кухни. — Заткни свою пасть, тварь! Я тебя предупреждал!
Он рванулся к ней. Стул, стоявший на пути, с грохотом отлетел в сторону, ударившись о батарею. Николай замахнулся, его лицо исказилось в гримасе бешенства. Он хотел не просто ударить — он хотел раздавить, сломать, уничтожить источник своей боли. Его огромная, тяжелая ладонь взлетела вверх.
Елена не отшатнулась. Она даже не моргнула. В её глазах не было страха, только холодная решимость и усталость человека, который наконец-то сбросил с плеч непосильную ношу. Она видела, как к ней приближается этот обрюзгший, потный человек, с которым она делила жизнь, и понимала: это конец. Точки невозврата пройдены. Рубикон перейден.
— Только тронь, — тихо сказала она, глядя прямо в его налитые кровью глаза. — Только попробуй меня тронуть, урод.
Но Николай уже не слышал. Красная пелена застелила ему глаза. Он видел перед собой не жену, не мать своих детей, а врага, который посмел усомниться в его величии. Он схватил её за плечо, сжимая пальцы с такой силой, что Елена почувствовала, как ногти впиваются в кожу через ткань футболки.
— Я тебя научу уважению! — хрипел он, тряся её как куклу. — Ты у меня на коленях ползать будешь! Ты у меня кровью умоешься!
— Руки убрал! — крикнула Елена, пытаясь вырваться, но его масса была слишком велика.
Он замахнулся второй рукой, целясь ей в лицо, желая разбить губы, из которых вылетали эти обидные слова. В этот момент в кухне не осталось ничего человеческого, ничего семейного. Был только запах дешевого пива, перегара и надвигающегося насилия, которое должно было поставить жирную, кровавую точку в истории их несчастной жизни. Но Елена была готова. Она ждала этого момента пятнадцать лет, сама того не ведая.
Его тяжелая ладонь не успела опуститься. Елена перехватила его запястье в воздухе, и, воспользовавшись инерцией его пьяного, неповоротливого тела, резко шагнула в сторону. В ту же секунду её правая рука, огрубевшая от тяжелых коробок и бесконечной стирки, с размаху врезалась в его небритую щеку.
Звук удара был сухим и коротким, словно лопнула перетянутая струна. Голова Николая дернулась, он потерял равновесие и, споткнувшись о собственную ногу, грузно рухнул на кухонный диванчик, едва не раздавив брошенное там зеркало.
В кухне повисла не тишина, а плотное, наэлектризованное напряжение, пахнущее озоном перед грозой. Николай схватился за щеку, глядя на жену снизу вверх совершенно ошалевшим взглядом. В его глазах, секунду назад налитых кровью и бешенством, теперь плескался животный страх. Он ожидал слез, мольбы, визга, попыток закрыться руками — всего того, чем обычно заканчивались их ссоры. Но он не ожидал удара. Этот удар сломал не его челюсть, а его привычную картину мира, где он был пастухом, а она — бессловесной овцой.
— Ты... ты чего? — пробормотал он, и голос его, лишенный былой спеси, звучал жалко и сипло. — Ты ударила меня? Мужа?
— Мужа здесь нет, — отчеканила Елена. Её грудь вздымалась, но руки не дрожали. Она чувствовала странную, ледяную ясность в голове. — Здесь есть только кусок дерьма, который занимает мои квадратные метры. Вставай.
— Куда? — он глупо моргнул.
— Вон, — она указала рукой на темный проем коридора. — Вон из моей квартиры. Прямо сейчас. В том, в чем сидишь.
Николай попытался усмехнуться, но улыбка вышла кривой и дерганой.
— Ленка, ну хватит цирк устраивать. Ночь на дворе. Куда я пойду? Ну, погорячились, с кем не бывает. Давай остынем, завтра поговорим...
— Завтра ты будешь разговаривать с бомжами на теплотрассе, — она подошла к вешалке у входа в кухню, сдернула его ветровку и швырнула ему в лицо. Куртка шлепнулась о его грудь, звякнув молнией. — Я сказала: пошел вон. Не заставляй меня брать сковородку, Коля. Я ведь ударю. И на этот раз не ладонью.
Он медленно поднялся, все еще прижимая руку к горящей щеке. В его мозгу, затуманенном алкоголем, никак не укладывалось происходящее. Это была не игра. Он видел это по её глазам — сухим, жестким, в которых не осталось ни капли той женщины, что годами штопала его носки и терпела его нытье.
— Ты пожалеешь, — прошипел он, пытаясь вернуть остатки достоинства, натягивая ветровку прямо на грязную майку. — Приползешь ведь. Скажешь: «Коленька, вернись, детям отец нужен». А я не вернусь. Слышишь? Я гордый!
— Гордый? — Елена усмехнулась, и эта усмешка была острее ножа. — Ты не гордый, ты никчемный. Иди и ищи себе идеальную женщину на помойке, там тебе самое место. Среди объедков и грязи ты будешь своим. Там тебя никто не попрекнет ни пузом, ни пустым карманом, ни импотенцией. Вы там с крысами быстро общий язык найдете.
Она подталкивала его в спину, выгоняя в узкий коридор, где пахло старой обувью. Николай, спотыкаясь, пытался попасть ногой в кроссовок, не развязывая шнурков. Он пыхтел, кряхтел, задник обуви сминался под его пяткой, но он даже не пытался нагнуться. Его живот мешал ему, его лень мешала ему, всё его существование мешало ему сделать хоть одно нормальное движение.
— Телефон... мне телефон нужен, — буркнул он, озираясь.
Елена взяла с тумбочки его смартфон с треснутым экраном и сунула ему в руку.
— Забирай. И ключи оставь.
— Это и моя хата! — взвизгнул он, но как-то неуверенно, скорее по привычке.
— Ключи! — рявкнула она так, что он вздрогнул и торопливо вытащил связку из кармана джинсов, висевших на крючке.
Она выхватила ключи, открыла входную дверь и распахнула её настежь. Из подъезда пахнуло сыростью и табачным дымом. На лестничной площадке было темно, лампочка перегорела еще неделю назад, и Николай, как всегда, обещал поменять её «на днях».
— Вали, — сказала Елена. — К маме, к друзьям, под мост — мне плевать. Чтобы духу твоего здесь через минуту не было. Вещи я соберу в пакеты и выставлю завтра за дверь. Заберешь, когда я буду на работе. Увижу тебя здесь — спущу с лестницы.
Николай стоял на пороге, в одном кроссовке, натянутом кое-как, в растянутых штанах и куртке поверх майки-алкоголички. Он смотрел на жену, пытаясь найти хоть какие-то слова, чтобы уколоть, унизить, сделать больно напоследок, раз уж физически не вышло.
— Да кому ты нужна, старая корова? — выплюнул он, брызгая слюной. — Сдохнешь тут одна со своими кошками! Ни один мужик на тебя не посмотрит!
— На себя посмотри, убожество, — спокойно ответила Елена. — Уж лучше одной, чем с таким балластом. Прощай, Коля.
Она с силой захлопнула тяжелую металлическую дверь прямо перед его носом. Грохот замков, когда она поворачивала вертушку, прозвучал как финальный аккорд в этой затянувшейся на пятнадцать лет, фальшивой симфонии. Она провернула замок на два оборота, потом накинула цепочку. Щелчок металла показался ей самым приятным звуком на свете.
Елена прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. Она ждала, что сейчас накатят слезы, истерика, страх перед будущим. Но ничего этого не было. Внутри было пусто и чисто, как в вымытой операционной. Сердце билось ровно.
Она оттолкнулась от двери и вернулась на кухню. Там царил хаос: разбитая тарелка в раковине, перевернутый стул, лужа пролитого пива на полу, зеркало на диване. Елена подошла к столу, взяла сковородку с остывшей, жирной картошкой, которую так любил Николай, и решительным движением вывалила всё содержимое в мусорное ведро.
Затем она подняла с дивана зеркало. Стекло не разбилось, только пластиковая рамка треснула сбоку. Елена посмотрела на свое отражение. Усталое лицо, темные круги под глазами, растрепанные волосы, морщинки в уголках рта. Но глаза... Глаза смотрели на неё прямо и твердо. В них больше не было той загнанной лошади, которая везет воз, пока не упадет замертво.
Она провела рукой по волосам, поправляя прическу, и впервые за долгое время искренне улыбнулась своему отражению. В квартире было тихо. Воздух, казалось, стал прозрачнее, избавившись от тяжелого духа перегара и ненависти. Елена взяла тряпку, чтобы вытереть пивную лужу. Жизнь продолжалась, и впервые за много лет она принадлежала только ей…