Глава четвертая: Тяжесть правды
Бремя для живых
Виктор уговорил Галину вернуться в гостиницу. Она была в полуобморочном состоянии, ее трясло. Вид Ани — живой-неживой копии Лизы — выбил почву из-под ног. В номере она молча сидела на краю кровати, уставившись в стену.
«Она такая же, — повторяла она беззвучно. — Совсем такая же. И она тоже… нездорова».
Только сейчас до нее начало доходить чудовищное совпадение. Две сестры. Одна умирает от сердца. Другая… ее мозг умер, но сердце, должно быть, здоровое и сильное, если аппараты поддерживают жизнь. Мысль возникла сама собой, ядовитая и неотвратимая. Она тут же с ужасом отогнала ее. Нет. Они искали сестру, а не донора. Это было бы кощунством.
Виктор, практичный и молчаливый, положил руку ей на плечо.
«Завтра поедем к Лизе. Надо ей рассказать».
«Как?! — Галина посмотрела на него с отчаянием. — Сказать, что мы нашли ее сестру, но она в коме? Что это за радость?»
«Правда, — просто сказал Виктор. — Она имеет право на правду, какую бы горькую она ни была».
Тем временем Дмитрий и Ирина вернулись в свою пустую, сияющую чистотой квартиру. Тишина здесь давила сильнее, чем в больнице. Ранее их объединяло общее горе, теперь между ними встала фигура другой девушки — призрака из прошлого, требующего своего.
«Что теперь? — спросил Дмитрий, наливая себе виски. Он не смотрел на жену. — Они теперь будут тут постоянно? Будут приходить, смотреть, напоминать?»
«Они имеют на это право! — вспыхнула Ирина. — Это их кровь!»
«Аня — наша дочь! — голос Дмитрия прогремел, эхом отразившись от стен. — Наша! И ее тело — наше решение! Никаких прав у них нет!»
Он боялся. Боялся, что эта простая женщина с провинциальным горем придет и разрушит последний оплот его контроля — его право распоряжаться судьбой дочери. Мысль, что кто-то посторонний может иметь хоть какое-то отношение к Ане, была для него невыносима.
«Они не посторонние, — тихо сказала Ирина, как будто читая его мысли. — И их девочка умирает».
Дмитрий резко повернулся к ней:
«И что? Ты хочешь сказать, что мы должны…? Нет! — Он отрезал. — Я даже слушать об этом не буду. Это больные фантазии. Аня не запчасть».
Но семя сомнения, брошенное самой судьбой, уже упало в почву. Оно еще не проросло, но лежало там, черное и тяжелое.
Передача эстафеты
На следующий день Галина, бледная как смерть, сидела у Лизы. Она держала ее руку и говорила монотонно, как заученный урок, отключая эмоции, чтобы не сойти с ума.
«Мы нашли ее. Ее зовут Анна. Волкова. Она живет… жила в столице. У нее были приемные родители. Они… они ее очень любили».
Лиза смотрела на тетю широко открытыми глазами, в которых горел лихорадочный огонек.
«И? Где она? Почему не со мной?»
Галина сглотнула ком в горле.
«Она… попала в аварию, Лизонька. Ей было плохо. Сейчас она… в больнице. В коме».
Наступила тишина. Лиза не плакала. Она медленно откинулась на подушки, устремив взгляд в одну точку на потолке.
«В коме, — повторила она без выражения. — Значит, она тоже страдает».
«Ее тело под аппаратами. Она не чувствует боли», — быстро, почти виновато сказала Галина.
«Не в этом страдание, — тихо ответила Лиза. — Она одна. Всю жизнь была одна, как и я. И теперь… тоже одна».
Она закрыла глаза. Внутри не было ни радости от находки, ни нового отчаяния. Было странное, горькое спокойствие. Загадка была решена. Тень обрела имя и лицо. И оказалась в такой же, если не в большей, ловушке. Лиза повернула голову к тете:
«Я хочу ее увидеть».
«Лиза… ты не в состоянии ехать…»
«Тогда привезите ее сюда. Хоть фото. Хоть видео. Я должна увидеть». В ее голосе прозвучала та самая стальная воля, что помогала ей работать на «скорой».
Галина через Ирину выпросила несколько фотографий. Не больничных. А тех, где Аня живая: смеющаяся на выпускном, серьезная за книгой, задумчивая у окна. Когда Лиза увидела их на планшете, она долго молчала, перебирая изображения пальцем.
«Да, — наконец выдохнула она. — Это она. Я ее знаю». Она приложила ладонь к своей груди, над слабым, неровным сердцем. «Она здесь. Всегда была».
Невозможный диалог
Ирина, движимая чувством вины и странной ответственности перед этой второй дочерью, стала тайком от Дмитрия передавать Галине вещи Ани. Не большие. Книжку со стихами, которую та любила. Заколку для волос. Открытку, нарисованную ею в детстве. Эти вещи Галина привозила Лизе.
Для Лизы это стало откровением. Она читала те же строки, что и Аня, и чувствовала, как что-то отзывается в глубине памяти. Она рассматривала детский рисунок — неуклюжий дом, два солнца на небе, две похожие фигурки у входа — и плакала беззвучно. Они общались через время и расстояние, через границу между жизнью и смертью, с помощью этих крошечных артефактов чужой-своей жизни.
Однажды Ирина, рискуя, принесла в палату Ани планшет с записью. Это было короткое видео, которое Галина сняла по просьбе Лизы. Лиза, сидя в своей палате, слабым голосом говорила в камеру:
«Привет, Аня. Это я, Лиза. Наша тетя Галя говорит, мы похожи как две капли. Я всегда это чувствовала. Мне очень жаль, что так вышло. И… спасибо. За то, что ты есть».
Ирина включила запись, поставила планшет так, чтобы он был виден кровати. Сама села рядом и, держа Аню за руку, смотрела на экран. На мерцающее, болезненное, родное лицо ее сестры. Никакого чуда не произошло. Аня не пошевелилась. Но Ирина поклялась потом Галине, что в тот миг, когда Лиза сказала «спасибо», стрелка на одном из мониторов дрогнула, показав едва заметный всплеск активности. Может, это был сбой аппарата. А может — эхо, долетевшее через все преграды.
Давление
Давление нарастало со всех сторон. Лечащий врач Лизы в разговоре с Галиной и Виктором был беспощадно честен:
«Состояние стабильно тяжелое. Очередь на трансплантацию не двигается. Шансы тают с каждым днем. Если появится идеально подходящий донорский орган — это будет чудо. Но чудеса, к сожалению, случаются реже, чем нам хочется».
Он не знал про Аню. Но его слова висели в воздухе тяжелым, невысказанным намеком.
В столице на консилиуме главный невролог, человек с безупречной репутацией, положил перед Дмитрием и Ириной окончательное заключение, подписанное пятью независимыми экспертами.
«Дмитрий Александрович, Ирина Викторовна. Процесс необратим. Это не кома в классическом понимании. Это смерть мозга. Тело живет только благодаря аппаратам. Юридически и биологически Анна умерла в тот день, когда перестал функционировать ее мозговой ствол. Поддерживать дальнейшую искусственную вентиляцию — означает затягивать ваши собственные мучения и… отнимать шанс у тех, кто мог бы получить жизнь благодаря донорству ее органов».
Он говорил мягко, но каждое слово било как молот.
«Вы предлагаете нам убить дочь! — крикнул Дмитрий, вскакивая. — Вы понимаете?»
«Нет, — спокойно ответил врач. — Смерть уже наступила. Мы предлагаем вам признать этот факт и позволить смерти нести не только горе, но и… жизнь. Ее сердце, почки, печень — все это в прекрасном состоянии. Они могут спасти несколько человек».
«Убирайтесь», — прошипел Дмитрий.
Но когда врач ушел, в комнате повисла не тишина, а гулкая, давящая пустота. Впервые за все время кто-то сказал это вслух не как кощунственную гипотезу, а как медицинский и этический факт. И в этот факт теперь была вплетена судьба другой девушки. Лизы.
Первое столкновение
Дмитрий, не в силах больше выносить это двойное давление — изнутри и снаружи, приехал в город, где жила Лиза. Он не предупредил. Он нашел клинику, прошел в палату. Галина, дежурившая у постели, вскрикнула от неожиданности.
Дмитрий стоял на пороге, не решаясь войти. Он смотрел на Лизу. И видел Аню. Но Аню, которую съедала болезнь изнутри. Это было ужасно.
«Я хочу поговорить. Без женщин. По-мужски», — сказал он Виктору, которого срочно вызвали.
Они вышли в пустой больничный дворик. Дмитрий закурил, хотя не курил годами.
«Вы что, надеетесь? — спросил он резко, без предисловий. — На то, что мы сдадимся и отдадим вам ее сердце?»
Виктор, человек не слова, а дела, посмотрел на него прямо:
«Мы надеялись найти сестру. Мы нашли. Больного человека. Как и наша Лиза. Мы не просим у вас ничего, кроме возможности… знать. Для нее это важно».
«Важно? — Дмитрий горько усмехнулся. — Знать, что у нее есть сестра-донор? Удобно».
Виктор покраснел, сжал кулаки, но сдержался.
«Вы оскорбляете свою дочь и нашу. Никто из нас не думал об этом. Пока вы не пришли и не сказали это вслух».
Дмитрий замолчал. Он понял свою ошибку. Он принес сюда свой страх, свою паранойю, и они оказались неуместны. Эти люди горевали так же, как и он. Просто их горе было тише и от этого, возможно, еще страшнее.
«Извините, — хрипло сказал он, бросая окурок. — Я… не справляюсь».
«Мы все не справляемся, — тихо ответил Виктор. — Но ваша дочь… ее тело… Оно еще может кому-то помочь. Это факт. А наша… наша без этого помощи умрет. Это тоже факт. Мы не просим. Мы просто… констатируем».
Он развернулся и ушел обратно в больницу, оставив Дмитрия одного с этими двумя невыносимыми, скрещивающимися фактами, которые уже начинали напоминать единственно возможный выход из кошмара для всех.