В избе стояла торжественная духота, пахло квашеной капустой, овчиной и немного — высокой юриспруденцией.
За столом, в позе римского сенатора, решающего судьбы мира, восседал волостной писарь Прокопий Кузьмич. На нём был синий сюртук, который он носил с таким достоинством, будто это была как минимум губернаторская мантия. В одной руке Прокопий Кузьмич держал вилку с наколотым соленым рыжиком, а другой рукой многозначительно опирался на стол, всем своим видом показывая: «Я здесь власть, но рыжик сам себя не съест».
Напротив него стоял мужик Герасим — в красной рубахе, взъерошенный и до крайности взволнованный. Рядом, подбоченясь и с надеждой глядя на писаря, замерла жена Герасима, Марфа.
— Так ты говоришь, — прожевав гриб и важно нахмурив брови, произнес писарь, — что сосед твой, Митька Косой, нанёс тебе, Герасиму Сидоровичу, моральный ущерб посредством вербальной интервенции?
Герасим вытаращил глаза. Слово «интервенция» он слышал впервые, но звучало оно страшно, как название болезни скота.
— Чего он нанёс, батюшка Прокопий Кузьмич? — испуганно переспросил Герасим. — Какой такой вербы? Не было там вербы! Он меня у плетня поймал!
— Я говорю, обругал он тебя? — вздохнул писарь, косясь на запотевший графинчик.
— Ох, обругал! — Герасим с силой прижал широкую ладонь к груди, в точности как на картине. — Вот те крест, барин, как есть обругал! Стою я, значит, никого не трогаю, думаю о высоком о том, где бы сена для козы украс кхм достать. А Митька выходит и при всём честном народе говорит: «Ты, говорит, Герасим, есть форменный индивидуум!»
В избе повисла тишина. Марфа ахнула и прикрыла рот уголком платка.
— Ин-ди-ви-дуум? — протянул писарь, наливая себе стопочку. — Дело серьёзное. Слово иностранное, каверзное. За такое, брат, в Сибирь можно ну, или как минимум штраф в полтину.
— Вот и я говорю! — горячился Герасим, тыча пальцем в свою грудь. — Я ему говорю: «Сам ты пёс шелудивый!», а он мне: «Индивидуум!». Я нутром чую, Прокопий Кузьмич, что это он меня матом покрыл, да так хитро, по-городскому, что и в морду дать вроде не за что, а на душе гадко! Душа, она, батюшка, горит! Прямо здесь жжёт!
— Жжёт — это плохо, — философски заметил писарь, опрокидывая стопку и закусывая хлебом. — Это надо лечить. Бумагу писать будем. Жалобу. В самую консисторию нет, бери выше. Губернатору! Напишем: «Сим доношу, что крестьянин Дмитрий Косой подрывает устои деревни, обзывая православных людей непонятными научными терминами, отчего у последних пропадает аппетит и желание платить подати».
— Золотые слова! — умилилась Марфа. — Уж напиши, благодетель! Уж мы тебя уважим!
— Но тут тонкость есть, — писарь прищурился, глядя на пустую тарелку. — Чтобы чернила лучше ложились и слог был витиеватый, нужен, так сказать, смазочный материал
Герасим всё понял без перевода.
— Марфа! — гаркнул он. — Тащи еще огурцов и ту настойку, что для праздника берегли! Видишь, человек работает, судьбу мою спасает от этого от индивидуума проклятого!
Прокопий Кузьмич благосклонно кивнул. Жалоба обещала быть долгой, вечер — томным, а слово «индивидуум» писарь решил запомнить. Уж больно хорошо оно помогало бесплатно ужинать.
Если интересно, прошу поддержать лайком, комментарием, перепостом, и даже может быть подпиской! Не забудьте включить колокольчик с уведомлениями! Буду благодарен!