Был одним днём в Москве; между встречами выпал свободный часок, и я заскочил на Новодевичье кладбище, куда хожу по случаю в любое время года.
В этот раз был мороз!
Поклонился тем, у кого не был давно.
Алексей Степанович Хомяков – поэт, драматург, философ, славянофил, художник, военный – служил в конной гвардии, участвовал в русско-турецкой. Буду писать о нём в новом томе «Взвода». Поразительный был человек.
Гоголь, гений. Хочу прочитать всё его собрание сочинений подряд, как читал в позапрошлом году Лескова и Тургенева. Хотя в юности, конечно, всё читал.
Но Гоголь всё равно необъясним и невероятен.
Из поэтов пушкинской поры – и вообще из всех заметных русских поэтов – Веневитинов прожил самую короткую жизнь – 21 год. А вот поди ж ты – имя его сохранилось, стихи переиздаются, и могила его – меж величайших сыновей той эпохи.
Другой пушкинский современник. Николай Михайлович Языков прожил 43 года; я люблю его стихи едва ли не больше всех иных поэтов пушкинской поры. Он, в отличие от большинства русских поэтов, – преисполнен радости, он созидателен и счастлив.
А умер от тяжелейшей болезни, бедный.
И памятник такой серый, одинокий.
У него бы должны вокруг могилы цветы цвести круглый год и родники сияющие бить.
Чехов, гений.
Где-то читал, что в русской литературе восхищают многие, но походить хочется только на Чехова.
Что-то в этом есть такое.
Прожил на год больше Языкова.
Я их всех пережил уже, вот ведь.
Обожаемый мой А. Н. Толстой.
В юности я читал у него всё подряд и был от всего в восторге.
Совсем недавно перечитывал «Петра» – и, знаете, такой прозы даже в щедрой России поискать. Фамилия его не задавила. Он свою фамилию нёс легко – как и творил. Великий работяга и мастер.
Вячеслав Яковлевич Шишков – не только великий писатель, но и инженер, а еще – свидетель падения Тунгусского метеорита, хоть и был старше Алексея Толстого на 10 лет, а всерьез пришёл в литературу только накануне революции. Но так как из числа старейших литераторов октябрь 1917-го изначально поддержали считаные единицы, Шишкова всегда числили в советские времена по разряду «старых мастеров». Хотя, забавно, он всерьез начал, по сути, вместе с Фединым, Бабелем, Пильняком – и всем этим поколением, которого был лет на 25 старше.
«Угрюм-река» его, которую даже Лимонов читал (не слишком глубоко нырявший в русскую классику), – сделала его нашим классиком; трилогия «Емельян Пугачев» – тоже сильнейшая вещь, там есть замах, охват, сила.
Умер, как и Толстой, в 1945 году. Война их подточила; хоть и сильные были мужики – а сердце надорвали, сопереживая Отечеству.
Алексей Силыч Новиков (к фамилии он отлично прибавил – Прибой), 1877 года рождения, ушел ещё раньше, в 1944 году. Служил с 22 лет на флоте, участвовал в Цусимском сражении; с 1903 года был близок к революционерам, подвергался арестам, в 1907 перешел на нелегальное положение, а затем эмигрировал – до 1913 года, пока амнистию не объявили.
Как и многие другие великие писатели революции, в Гражданскую угодил к белым (его мобилизовали), воевал с красными у Колчака.
Вопреки нашим нынешним представлениям о том, что всех бывших белогвардейцев в СССР ждали аресты и казни, – ничего подобного с Новиковым-Прибоем не случилось (равно как и с другими бывшими белогвардейцами, а это: Куприн, Катаев, Леонид Леонов, Евгений Шварц, Ефим Пермитин, Павленко, служивший в газетах Колчака Всеволод Иванов). «Цусима» (1932–1940) сделала его классиком. Начавший тоже очень поздно, по сути, накануне революции, он создал только один роман, но и одним этим текстом обеспечил себе место в русской литературе. И Сталинскую премию 1941 года.
Николая Дмитриевича Телешова нынче помнят мало, а у него, между прочим, было имя ещё в конце XIX века; он всех великих лично знал; а потом стал одним из главных советских литераторов, которые как бы символизировали единство великой дореволюционной и новой советской литературы: наряду с Вересаевым, Сергеевым-Ценским и Серафимовичем, которые, в отличие от Горького, никуда не уехали. В СССР его переиздавали часто, а нынче – практически нет.
Валентин Петрович Катаев, участник Первой мировой и Гражданской на стороне и красных, и белых, – другой любимый мой писатель. «Уже написан Вертер» – одна из самых великих повестей мировой литературы. Ещё я люблю «Волшебный рог Оберона». Я читал всё его собрание сочинений пару раз и, надеюсь, прочитаю в третий. Хотя и проходные вещи у него есть, примерно четверть от им написанного. Но какой яркий был тип!
Владимир Лидин воевал в Гражданскую за красных – притом что из купеческой семьи и в 1915 году закончил университет (юрист). Прожил длинную жизнь; никогда не лез в первые ряды по головам; имел твердое своё имя; я читал у него и помню мемуары «Люди и встречи», характеризующиеся тем, что в отличие от многих мемуаристов Лидин не нагонял пафоса и не выставлял себя ярче иных; напротив: чтил иерархии. Редкие качества. Вообще фамилия его Гомберг, он еврей. Написал 6 романов, ни один не переиздаётся.
Лебедев-Кумач и человек был, прости Господи, не самый лучший, и поэт весьма средний, но что ты ни делай, а «Широка страна моя родная…» и «Вставай, страна огромная…» – его стихи. И никуда от него не денешься, пока русский язык существует и Отечество живо наше.
Маршаком я и в детстве не болел, и особенно меня раздражает, что у него Познер был секретарем после войны; но как вспомнишь, что это он (посреди войны, в 1943 году) написал сказку «Двенадцать месяцев», – сразу теплеешь к нему. А потом ещё вспомнишь поэму (1937 года) «Рассказ о неизвестном герое» (у меня такая книжка была дома) – и уже на Самуила Яковлевича с нежностью смотришь. И памятник его неухоженный жалко.
У Булгакова и его возлюбленной всегда живые цветы есть.
Чего бы ни говорили о нём, а к нему – огромная народная любовь. Живые цветы круглый год, я замечаю, на Новодевичьем – у него да у Маяковского… У Есенина тоже, конечно, но он на Ваганьковском.
Сейчас мало кто помнит, а ведь после Великой Отечественной Сурков (участник и Гражданской на стороне красных, и Отечественной) был едва ли не главным советским поэтом (наряду с Твардовским и даже, пожалуй, больше Симонова – по статусу уж точно). Государственный был человек.
А помнят его едва ли не по одному стихотворению – «Бьётся в тесной печурке огонь…»
Хотя поэт хороший, крепкий, русский. Но тоже его книжек меж евтушенко и прочим хламом – сто лет не видел.
Мимолётна слава земная, почести земные.
Не у всех, но у многих, у многих.
Зато Исаковского и переиздают (правда, без колхозных стихов, без советских поэм), и поют. Особенно поют, конечно. Полста песен его великих – всегда в обиходе. Скажи: «Враги сожгли родную хату» или «Летят перелётные птицы» – и сразу всё ясно.
Малышкин – участник Гражданской на стороне красных – написал яркую повесть «Падение Даира» (1923). Романы его «Севастополь» и «Люди из захолустья» никак не прочитаю; надо бы. Долгое время считалось, что это он распространял слухи о том, что «Тихий Дон» писал не Шолохов, – но это не он, а писатель Малашкин, был такой графоман; спутали шолоховеды. Умер Малышкин своей смертью в 1938 году; сын погиб на Курской дуге.
Роман «Чего же ты хочешь?» Кочетова надо читать обязательно, чтобы понять, насколько прозорлив может быть человек, который за 15 лет до перестройки всё понял: и про будущих перестройщиков, и про все изводы евтушенко, и про антисоветских «националистов» вроде Солоухина.
Покончил жизнь самоубийством – униженный той страной, той властью, которую хотел спасти.
Василий Макарович…
Живёт дело Степана Тимофеевича, Василий Макарович.