Тексты Салтыкова-Щедрина – это не просто смех сквозь слезы, а глубокое обличение лицемерия, формальной благочестивости и духовной пустоты, скрывающихся за внешним порядком. В день его рождения поговорим со старшим преподавателем кафедры церковной истории Сретенской духовной академии иеромонахом Илиодором (Шевчуком) и попытаемся увидеть в Салтыкове-Щедрине не только критика государственной машины, но и человека с обостренным нравственным чувством, для которого Евангелие было мерой истины.
– Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин – сложная фигура, во многом неудобная. Почему к нему до сих пор возвращаются и историки, и читатели? Что вообще мы можем сказать про него, про его детство?
– В первую очередь нужно говорить о нем как о человеке, который остро видел социальную несправедливость, крепостнические пережитки и произвол чиновничьего аппарата в Российской империи. Его взгляд был особенно весомым потому, что он наблюдал систему не со стороны, а сам был государственным служащим и дослужился до должности рязанского, а затем тверского вице-губернатора. Потому в государственной системе управления он видел не просто плохих людей, но сбои самой машины управления: безответственность, круговую поруку, рутинную жестокость, неэффективность. При этом Салтыков-Щедрин не выступал как законодатель, не предлагал масштабные проекты реформ, но как чиновник участвовал в государственной работе и пытался действовать практическими методами, служебными проверками, докладными, управленческими решениями.
Он выбрал для себя путь сопротивления системе, оставаясь внутри нее. Он был честным чиновником, для которого верность букве закона была главным принципом жизни. Занимаясь государственными делами, он стремился делать это честно и открыто, поэтому в Рязани и Твери его особо не жаловали, так как он действительно боролся со взяточничеством и казнокрадством, увольнял уличенных в нечестности, требовал дисциплины и законности.
Но все же главным инструментом его борьбы стала литература, он избрал для себя жанр сатиры. Салтыков-Щедрин жил в то время, когда прямое и персонально адресное обвинение власти упиралось в цензуру и политические ограничения, поэтому в его прозе так важны эзопов язык, иносказание, гротеск, имена прототипов не называются, но хорошо узнаются типы людей и порочные механизмы системы.
– То есть, если бы сейчас он эти произведения писал, там обязательно был бы дисклеймер, что все лица и совпадения случайные?
– Да, в каком-то смысле так: у него почти всегда речь идет о типах и механизмах отношений. Читатель-современник его произведений легко считывал, что изображается узнаваемая универсальная модель поведения, которая подается как обобщение или аллегория, то есть описывался не отдельно взятый чиновник из Вятки, Рязани или той же Твери, где сам Салтыков-Щедрин находился на государственной службе. Ему важно было показать сам тип служилого человека системы – человека, который воспроизводит одни и те же паттерны независимо от места: формализм в государственных делах, равнодушие к реальным общественным проблемам, привычку к произволу с нижестоящими.
Для Михаила Евграфовича становится важнейшей задачей, можно так сказать, апеллировать к совести – и общества, и власти, и читателя. Он диагностирует и становится бескомпромиссным обличителем общественной болезни, стремится заставить образованное общество, которое читает его произведения, увидеть себя и устройство собственной жизни без прикрас и самооправдания. Тема совести у него вообще принципиальна – достаточно вспомнить, например, сказку «Пропала совесть».
При этом его главной задачей является не пустое морализаторство, демонстрируемое просто ради того, чтобы показать, насколько он сам по себе честен и бескорыстен, а скорее свою задачу он видит в том, чтобы показать через сатиру, преувеличение, гротеск, который он использует как основной прием в своих произведениях, всю абсурдность, неэффективность, бессмысленность такого положения вещей. Именно поэтому ему так нужен эзопов язык, он позволяет говорить о проблемах власти и общества недвусмысленно и неприкровенно, при этом не называя фамилий, а оставаясь в зоне художественного обобщения.
– Из Ваших слов складывается впечатление, будто взяточничество и нечестные чиновники были явлением повсеместным. Что мы знаем про Салтыкова-Щедрина? Что он учился в Царскосельском лицее, был из дворянской среды и в ней вращался. Почему, как Вам кажется, он взял на себя подвиг обличения через сатиру, критику? Что на это повлияло?
– Злоупотребления и взяточничество были явлением распространенным, хотя это, конечно, не значит, что все чиновники были одинаково прогнившими в этой системе. Все же в сатире чаще всего высвечивается болезнь системы, что и создает ощущение повсеместности. Безусловно, симптомы были очень ярко выраженными, а система располагала к превышению полномочий, произволу и стремлению к личной выгоде.
На формирование взглядов самого Салтыкова-Щедрина повлияло несколько факторов. И для начала нам нужно вспомнить о его детстве. Родился Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин в Тверской губернии, сейчас это Московская область. Село называлось Спас-Угол, там было достаточно большое родовое имение Салтыковых, которые были представителями достаточно известной дворянской фамилии.
– Не родственники Салтычихи?
– Не думаю. «Салтычиха», Дарья Николаевна Салтыкова, получила свою фамилию по мужу, а в девичестве была Ивановой, поэтому прямое родство по крови отсюда точно не следует. Так или иначе фамилия была очень известной и распространенной. Семья Михаила Евграфовича была не бедна, но при этом и не отличались каким-то исключительным богатством. Его отец Евграф Васильевич Салтыков не был вхож в круг российской государственной элиты. Он вышел в отставку в чине коллежского советника (VI класс «Табели о рангах») – это достаточно высокий чин, соответствовавший армейскому полковнику, то есть он дослужился до достаточно высокого чина, но все же это не позволяло ему претендовать на то, чтобы быть частью высшей элиты Российской империи.
Мать Михаила была из купеческой семьи, Ольга Михайловна Забелина, человек недворянского происхождения и, соответственно, иной жизненной школы. Детство Салтыкова-Щедрина протекало вдалеке от крупного города, они жили в своем имении Спас-Угол в атмосфере помещичьего уклада и крепостного хозяйства.
Из его детства нужно вспомнить несколько вещей. Во-первых, в семье, где детей было девять, телесные наказания применялись. Сам Салтыков-Щедрин в поздние годы вспоминал, что его память начинается с порки – это, по его словам, одно из самых ранних впечатлений детства. И в целом строгость и наказания повторялись часто. Он вынужден был расти в такой ситуации: с одной стороны, это вполне обыденный провинциальный дворянский уклад жизни, его родители проживали сытую жизнь помещиков, у них были крепостные крестьяне, земли и деревни, хозяйство, и при этом, с другой стороны, они были внешне вполне благочестивыми людьми: церковь, молитва, богослужение – все было благочинно и благочестиво, можно сказать так. В то же время Михаил видел в семье разрыв между некой ритуальной правильностью и реальным бессмысленным насилием и произволом, источником которого была его семья. Он видел насилие тех, кто имеет право, над теми, кто этого права не имеет, – и над детьми, и над крепостными. Особенно жестким в его позднейших автобиографических страницах и художественно-мемуарной прозе выглядит образ матери: она могла наказать, ударить, отправить на порку за мелочь, распорядиться судьбой крепостного. При этом он получил вполне неплохое, хотя неровное домашнее образование: Закон Божий, занятия со священником, приглашенные учителя, основы гимназического курса, иностранные языки. Такое образование позволило ему впоследствии претендовать на поступление в значимое элитное учебное заведение. В принципе, это ему и удалось.
Он поступил в Царскосельский лицей в Николаевскую эпоху, когда в образовании действительно усилились дисциплина и казенщина. В 1830–1840-х годах Царскосельский лицей уже не был тем Лицеем пушкинского времени, где легенда о вольном духе стала частью мифа. Тем не менее литературные традиции там сохранялись: писали стихи, спорили, и сам Салтыков был поэтом курса, выступал со своими стихами, которые, как он признавался впоследствии, были весьма посредственными. Другое дело, что за тексты неодобрительного или сомнительного содержания могли наказывать, и сам Салтыков-Щедрин несколько раз оказывался в такой ситуации, когда подозревался в вольнодумстве. В лицее должен был воспитываться правильный государственный человек, что часто путалось с формальным казарменным строем и бездумной муштрой. Сам Михаил Евграфович воспринял в лицее именно то, что страна требует себе – служения бесконечно искреннего и честного.
Стоит отметить, что так как Салтыков-Щедрин был не из самой богатой семьи, то он был принят в Царскосельский лицей как казеннокоштный воспитанник, то есть на государственном содержании. Это означало не только «бесплатную» учебу, но и будущую обязанность отслужить после выпуска – обычно говорили минимум о шести годах государственной службы. Учился он хорошо. А вот социальная дистанция между казеннокоштными и теми, кто учился на собственные средства, действительно могла ощущаться – как минимум в форме снобизма и иерархии внутри ученичества, потому что у своекоштных учеников чаще были связи, деньги, возможность жить шире, больше карманных средств, посылок, гостей, а иногда и больше свободы внутри системы, например, возможность отпуска домой на праздники.
– То есть к таким студентам относились как бы свысока?
– Да, именно. Потому что у некоторых были определенные возможности: они могли себе позволить, скажем так, больше бытового комфорта и больше ресурсов – и материальных, и социальных. К ним легче могли приезжать родители, у них было больше вещей, лучше одежда, больше денег на мелкие потребности. А вот у Салтыкова-Щедрина, так как его родовое имение было в сотнях километров от Петербурга, этого, конечно, не было.
– Получается, он вращался в дворянской среде, но даже там было некое разделение?
– Да, он видел эту элитарность, видел то, что у части этой элиты, у части благополучных лицеистов, нет ничего содержательного в том смысле, что привилегии не всегда подкреплены личными заслугами. Они не обладают никаким очевидным внутренним правом иметь то, что они имеют. И если даже они имеют определенное богатство, прерогативы, то они не всегда умеют ими распоряжаться. Опять же эта оценка касается не всех, а скорее является общей характеристикой явления. Многие представители аристократии полагали, что с рождения обладают некими правами, которые дают им возможность именовать себя благородными, высшим светом.
– Можем ли мы утверждать, что формирование его как личности происходило в Царскосельском лицее при столкновении с его ровесниками?
– В том числе. Там он впервые серьезно столкнулся с системой. Причем системой не только государственной, но и социальной: дисциплина, иерархия, зависимость от происхождения, денег и связей. И эта система его не победила, потому что он сохранил живость ума сохранил и вообще самого себя, не поставил свое происхождение и социальный статус выше человеческого достоинства и тем более выше закона.
Окончив Царскосельский лицей, как это и полагается, он должен был пойти на государственную службу. И как раз то, что он получил образование за государственный счет, делало этот путь обязательным. Он при этом вынес для себя не то, что он должен стать человеком системы, а скорее должен попытаться стать тем человеком, который эту систему будет каким-то образом менять.
– Как Вы думаете, много ли было людей с таким же мировоззрением, как у него?
– Наверное, единомышленники у него были, но чаще всего это проходит со временем.
– А проходило от страха или от неуверенности, что можно что-то изменить?
– Человек остепеняется, обзаводится семьей, связями, и огонь юношеского максимализма неумолимо начинает угасать, вплоть до того, пока не угаснет совсем. Это происходило с очень многими, но только не с Салтыковым-Щедриным, он оставался верен своим принципам, воспринятым им в юношеские годы, в течение всей жизни.
– Салтыков-Щедрин как чиновник. Что мы о нем знаем и что мы можем про него сказать? Какой у него был статус?
– Надо сказать о том, с чего он начал. Он окончил Царскосельский (Александровский) лицей в 1844 году вполне неплохо, хотя его успеваемость по некоторым предметам была небезупречной. И небезупречным же было и его поведение: в аттестации отмечались дисциплинарные проступки, вплоть до написания стихов неодобрительного содержания, поэтому он выпустился по второму разряду, с чином X класса, который соответствовал коллежскому секретарю. В 1845 году он поступил на службу в канцелярию военного министра и только через два года получил там первое штатное место – помощника секретаря. Там он впервые столкнулся с системой казенщины и услужничества, которая царила в государственной машине.
В это же самое время он входит в круги активных молодых петербургских людей, которые задумываются о реформах в стране. В 1845 году он начал посещать «Пятницы Петрашевского» – это был кружок, где обсуждали социальные и политические идеи (в том числе социалистические), читали и обсуждали запрещенные книги. Он не был среди руководителей этого круга, но все-таки был вхож в их среду. На фоне революций 1848 года и ужесточения режима его собственные тексты и окружение показались властям подозрительными: 28 апреля 1848 года его выслали в Вятку, не увольняя с государственной службы, а фактически переводя из столицы в провинцию под надзор, на службу при губернском правлении.
– В какой момент он начинает писать произведения? Потому что работа чиновника и писательство (может быть, я не прав) не очень совместимы.
– В Российской империи такие случаи бывали, когда государственный чиновник брался за перо. Салтыков уже имел некоторый литературный опыт, так как первые его стихи печатались, когда он был еще лицеистом (1841–1842), но уже на службе появились критические заметки и первые повести «Противоречия» (1847) и «Запутанное дело» (1848), которые проложили ему путь в мир русской литературы.
– Это вопрос про деньги или это просто душевный порыв?
– Нет, я думаю, это вообще не денежный вопрос. Он был дворянином, хотя жил тогда довольно стесненно: съемные квартиры, экономия средств. При этом он, конечно, не бедствовал, но и не купался в деньгах. Скорее это был внутренний мотив: литература занимала его больше, чем служба, а служба давала материал и опыт для будущей сатиры.
– А семья у него была?
– Поначалу нет. Женился он уже после вятского периода в возрасте 30 лет, что по тем временам было достаточно поздно. В 1856 году он сделал предложение Елизавете Аполлоновне Болтиной, однако дети в их совместном браке родились значительно позже: сын Константин появился на свет в 1872 году, а дочь Елизавета – в 1873.
– Вернемся к периоду нахождения в Вятке и к тому, когда он начал писать.
– В Вятку Салтыков был выслан весной 1848 года и пробыл там до 1855 года, то есть около семи лет. Там он находился на государственной службе и именно там набирал материал для будущих произведений: наблюдал быт губернского города, устройство канцелярий, отношения власти и населения. По службе он в Вятке не сидел без дела: сначала был определен канцелярским чиновником при губернском правлении, затем стал старшим чиновником особых поручений при губернаторе, дважды исполнял обязанности правителя губернаторской канцелярии и с 1850 года был советником губернского правления. Мы можем сказать, что ему доверяли важные государственные посты в губернском управлении, которые от него в первую очередь требовали педантичности и внимательности.
Можно сказать, что именно этот опыт потом и вылился в первый большой цикл рассказов, который принес ему известность в России. Его «Губернские очерки» начали издаваться уже после возвращения Салтыкова-Щедрина из ссылки, с 1856 года они печатались в «Русском вестнике», а отдельными изданиями вышли в 1857 году. В этом цикле рассказов он в первую очередь обращает внимание на то, каким образом строятся отношения между властью и народом, на то, как выстроена иерархия русского чиновничества. Он указывает на детали, типажи личностей, услужничество, взяточничество, иерархичность, ритуализированность и даже сакрализированность формы существования властного аппарата и сатирически высмеивает это все в «Губернских очерках».
– Мы можем сказать, что направление сатиры, которое он выбрал, было формой его личного протеста против системы?
– Я бы сказал так: это была форма критики и внутреннего сопротивления порочным элементам системы, прочно вошедшим в привычку, но точно не политический бунт и не саботаж. Он был частью системы государственного управления, и в то время, когда он служил на разных должностях, мы не знаем о нем, что он, например, ломал управление изнутри административными диверсиями. Скорее наоборот, он честно служил, продвигался по карьерной лестнице, действуя в рамках данных ему полномочий.
– Но тем не менее его же все-таки отсылают из столицы.
– Это в период молодости. Как я уже говорил, в 1848 году его за вольнодумство и подозрительность его окружения и текстов выслали в Вятку. При этом он продолжает продвигаться по службе. После Вятки в марте 1858 года он становится рязанским вице-губернатором, в апреле 1860 года переходит на службу в Тверь на ту же должность и в Твери служит до 1862 года. После этого он возвращается к петербургской жизни и к журналистике, а позже еще раз служит в Рязани – уже не вице-губернатором, а председателем казенной палаты (1867–1868).
Долго на одном месте он действительно часто не задерживался отчасти потому, что был неудобным администратором: требовательным к исполнению правил и законности, конфликтным для среды, где многое держалось на привычках и связях. Он служит честно, а самое главное – заставляет других поступать так же. Он был строгим, справедливым руководителем, который требовал, чтобы подчиненные чиновники не позволяли себе произвола и работали по правилам. И те ведомства, которые были в его подчинении, в воспоминаниях и исследованиях часто описываются как более дисциплинированные, потому что он действительно следил за тем, чтобы все было законно. И сам служил честно и был образцом этого.
– Мы уже сказали, что он был частью государственной системы, а можем ли мы говорить о какой-то его религиозности? Есть ли эта религиозность в его произведениях? Может быть, пророческие обличения пороков этого мира?
– Вопрос о религиозности Салтыкова-Щедрина очень непростой. В советское время его взгляды оценивались как атеистические, что, конечно, является неправомерным упрощением действительности. Современные исследователи предлагают более сложную картину его религиозных взглядов, начиная с того, что в его текстах фигурирует много евангельских мотивов, а его взгляды, безусловно, базируются на важнейших постулатах христианской этики. Что можно сказать точно, так это то, что к церковной институции он относился очень критически. В то время Церковь управлялась Святейшим Правительствующим Синодом и была полностью подчинена системе государственного управления, обладая теми же недостатками бюрократии, которые получили столь удачное и острое отражение в произведениях самого Салтыкова-Щедрина.
Но все же религиозным человеком он был, но его религиозность была именно внутренняя, сущностная, а не внешняя. Михаил Евграфович жил и творил в то время, когда у значительной части образованного общества усиливается интерес к внутренней вере и нравственным основаниям жизни человека и общества, при этом отношение к официальной Церкви часто остается прохладным или даже критическим именно в связи с тем, что недостатки государственной системы неминуемо накладывают свой отпечаток и на жизнь Церкви, ее роль и место в общественной и политической жизни Российской империи.
При этом нельзя сказать, что Салтыков-Щедрин вел какую-то антицерковную деятельность. Он не протестовал против самой системы, он просто хорошо понимал, что условно государственный чиновник какого-нибудь среднего уровня и церковный чиновник такого уровня, неважно, обладающий священным саном или нет, в целом схожи. И это не было ему близко. Он в своих произведениях стремился продемонстрировать, как ритуальное, формальное благочестие может подменять живую веру, как нравственные евангельские истины могут переворачиваться с ног на голову и становиться фоном для создания облика благонравного и благовоспитанного человека, который на самом деле весь погряз в своих пороках. Поэтому он выступает не против церковной системы, а против лицемерия, которое он часто наблюдал в окружающих.
В его текстах есть и прямые евангельские акценты, например, в «Губернских очерках» есть очерк «Христос воскрес», а в поздних сказках «Христова ночь» и «Рождественская сказка» он прямо говорит о главной евангельской заповеди – любви к Богу и ближнему. И, наконец, тема совести («Пропала совесть») у него становится почти нервом творчества, а источником совести является именно евангельский нравственный закон.
Нужно отметить, что Михаил Евграфович был человеком, воспитанным в достаточно строгой религиозности со всеми необходимыми атрибутами: посещение богослужений, говения, причащение один раз в год, участие в церковных праздниках, таких, как Рождество и Пасха. На это обращают внимание и исследователи, работавшие с родовыми материалами семьи Салтыковых, они отмечают то, что семья была очень религиозной. Они часто посещали храмы в Спас-Угле и в других окрестных селениях, дома была устроена часовня, висели родовые иконы.
Но при этой всей наглядной религиозности, пронизывающей быт семьи, он видел, что за маской видимого благочестия зияют пустота, безверие, непонимание. Ни его мать, ни тем более его отец не показывали евангельской кротости и смирения. В поздних размышлениях о детстве, в том числе в мемуарно-художественной прозе, Салтыков-Щедрин выражает мысль о разрыве между внешним благочестием и реальной жизнью, который он наблюдал в своей семье, где рядом с праздниками, иконами, молитвой существовали бессмысленное насилие, произвол и унижения.
Это хорошо видно в творчестве Салтыкова-Щедрина: у него постоянно появляется тема ритуальности без содержания, которая проявляет себя как в государственной системе, так и в религиозной сфере. Так или иначе для большинства Евангелие было той Книгой, которую они целуют, но не той Книгой, которую они читают и по которой они живут. На праздник вроде бы все собираются в храме, молятся, крестятся, но в остальное время живут обычной светской жизнью. И вот здесь как раз и появляется обличительная, почти пророческая интонация в произведениях Салтыкова-Щедрина, пророческая не в смысле церковного дара прорицания, а в смысле морального обличения лицемерия и лжи, царящих в обществе.
– При затрагивании одного из довольно интересных его трудов «Господа Головлевы», возможно, именно такое отношение к религии и к системе в семье сформировало то, что он изобразил Иудушку таким набожным, что это очень отталкивало.
– Конечно, я к этому и подводил свою мысль. Потому что видно, что в «Господах Головлевых» образы, которые он предлагает к рассмотрению, ему знакомы, так как опыт семейного быта и наблюдение за жизнью провинциальной дворянской среды, частью которой он сам был в детстве, вполне могли дать материал.
И вот появляется образ Иудушки, конечно, собирательный образ всего того, что сам Щедрин обличает в человеке и в обществе. Иудушка – Порфирий Владимирович Головлев, и его набожность в романе подчеркнуто внешняя, ритуальная, он играет в добродетельность, жонглирует нравоучительными формулами, постоянно пустословит, что и создает такой отталкивающий образ главного героя. Здесь стоит сказать, что какие-то черты он явно почерпнул из известных ему личностей или ситуаций, которые имели место в детстве или о которых он слышал. Конечно, это не прямой пересказ, а собирательный образ из тех типов людей, которых он встречал на своем жизненном пути, но это точно не чистая выдумка, а скорее художественно оформленная аллюзия-притча, основанная на реальных событиях, где все сюжетные линии и герои не существуют в реальности, но отражают собой ценностные и жизненные ориентиры значительной части дворянского сословия Российской империи середины XIX века.
Салтыков-Щедрин показывает Иудушку с особой беспощадностью и почти без сантиментальных интонаций. Создается впечатление, что Салтыков-Щедрин намеренно создает образ героя таким, чтобы тот его максимально раздражал, он наделяет его всеми качествами, которые больше всего ненавидел в человеке: лицемерие, напускное благочестие, изворотливость, человекоугодничество, видимую добродетельность и пустое морализаторство, при этом бесчувственность, равнодушие, расчетливость и бессовестность. Автор больше ненавидит не сам порок, а порок, прикрытый ложной добродетелью. И это главный посыл его произведения.
Именно поэтому он сочувствует его старшему брату Степану, который проиграл все свое имение и вернулся домой, как блудный сын, а мать посадила его под замок, с глаз долой. В произведении это описывается так: Арина Петровна, мать семейства, узнав о долгах старшего сына и продаже московского дома, устраивает семейный суд, на котором приговаривает оставить Степана в усадьбе, он быстро угасает и в конце концов умирает в одиночестве и от безучастия родных.
Арина Петровна Головлева – властная женщина, держит весь дом «в кулаке», набожная и жестокая. Иногда исследователи в ней пытаются увидеть черты реальных барынь-помещиц XIX века, стремясь найти прототип этого литературного персонажа. Можно даже допустить, что в произведении видны и автобиографические черты, где образ матери-помещицы перекликается с образом матери писателя, хотя более прямую связь с образом матери исследователи обычно видят в «Пошехонской старине», где один из главных персонажей – Анна Павловна Затрапезная – как раз точно соотносится с образом матери Салтыкова-Щедрина.
Возникает вопрос: почему старший сын умирает? Сам ли он умирает? Конечно, нет. Его смерть – следствие бездушности и черствости его семьи. В материнском воспитании, уроке, который она хотела преподать своему сыну, не было любви, искреннего сочувствия, теплоты. Ему никто не сочувствует. Сам Салтыков-Щедрин этому герою, который умирает в самом начале книги, сочувствует, потому что Степан – настоящий. Да, он грешник, он промотал имение, но он живет и не прикрывается напускным благочестием, как ширмой, для своих грязных планов. А внешне приличный Порфирий Головлев разрушает других, оставаясь приятным и услужливым на словах, на самом же деле своим существованием отравляет жизнь всем окружающим и приводит всю семью к гибели.
– Мы уже не раз сказали слово «сатира», и он писал в жанре сатиры. Называют же сатиру смехом горьким, смехом через боль. Вопрос такой: почему у Салтыкова-Щедрина почти нет положительных героев? Это специально сделано, или он действительно не видел в жизни ничего положительного?
– Чаще всего, конечно, сатира не существует ради самой сатиры. Она является способом выражения состояния общества через преувеличение и искусственность сюжета, несоответствие литературных персонажей реально живущим людям. И при этом сатира, показывая отрицательное, тем самым утверждает положительное, создавая одновременно смешной и отталкивающий образ героев произведения.
Конечно, сатира может быть разной. Это может быть сатира Ивана Андреевича Крылова в форме басен, где тоже отражен нерв общества, узнаваемые типы, человеческие слабости. Но у Крылова чаще присутствует универсальная типология героев, он подмечает общечеловеческие черты и виртуозно выражает их через иносказание. У Салтыкова-Щедрина сатира имеет строго социальную направленность, его интересует не просто отвлеченная слабость человека, которой можно даже посочувствовать, а то, как само общество выращивает порок и делает его нормой человеческих отношений и поведения.
– Он как будто подсвечивает что-то негативное и пытается это показать в своих произведениях? Когда его произведения выходили в свет, насколько он находил отклик со стороны публики?
– Читали с огромным интересом. И читательская аудитория Салтыкова-Щедрина была огромной. Об этом говорит хотя бы поток читательских реакций и писем на его произведения. Современники спорили с ним, благодарили, возмущались, то есть его тексты попадали в нерв, трогали за живое. Критики также было полно: некоторые его почти боготворили, некоторые не любили до дрожи. Почему? Очень просто. Он вскрывал то, что, с точки зрения многих, должно быть сокрыто под семью печатями. Есть даже ходившая в критической среде присказка: «"Отечественные записки" (журнал, где долгое время печатался Салтыков-Щедрин) читаются, если там есть Щедрин, если там нет Щедрина – даже не разворачиваются».
Вы спросите, в чем был главный интерес к его творчеству? Я скажу так: он брал красивый лубок государственной жизни, натертую до блеска мундирность, витринную красоту и выворачивал ее наизнанку со всеми ее недостатками, изъянами и, главное, с человеческими пороками, которые не просто случайно встречались в системе как исключение, а самой системой поощрялись и воспроизводились.
Именно это он и критикует. Он говорит о том, что порок поставлен в основу системы государственного управления, страх, услужливость, боязнь что-то изменить, боязнь сказать правду царят в коридорах и кабинетах государственных ведомств, и отсюда следуют постоянный обман, лицемерие и зацикленность на внешней форме: главное, чтобы форма была с иголочки, главное, чтобы отчет был правильно оформлен, главное, чтобы копеечка к копеечке сходилась. При этом совершенно неважно, какие махинации были проведены внутри, важно, чтобы на бумаге все выглядело идеально и ровно.
Именно по этой причине у него мало положительных героев, он просто в такой картине мира не уживается, либо быстро ломается, либо вынужден молчать, либо превращается в исключение, которое для сатиры менее показательно, чем типическая норма. А идеал – совесть, правда, человеческое достоинство у него присутствует, но воплощено не в примере отдельного персонажа, а разлито как некая идея, о необходимости следования которой все знают, но следовать в действительности не хотят или не могут.
– Для многих свойственно возлагать ответственность за какие-то неудачи на кого-то одного: на Бога, на царя, на начальника. А Салтыков-Щедрин показывает в своих произведениях, что ответственность лежит на всех: и на власти, и на обществе.
– И на народе, что очень важно. Салтыков-Щедрин принципиально честен в своих произведениях. Некоторые скажут, что он морализатор, правдоруб, ничего не предлагает, но только критикует. Отчасти, может быть, и так, но при этом он не боится быть морализатором, он не боится взывать к совести власти и общества, говорить с ним через своих литературных персонажей, увещевать и учить.
Кроме того, его литературный мир ненастоящий. Он не претендует на то, чтобы написать подлинную историю, более того – почти в каждом произведении он намеренно показывает, что предлагаемый читателю сюжет не реальная история некого города N, отдельно взятой личности или общности, а это условная, типическая история, которая как бы подвешена в воздухе и должна отразить состояние этого самого общества, порабощенного пороком.
Он честен еще и в том смысле, что, когда говорит о страдающем народе, который находится под эксплуатацией правящей элиты – как государственного аппарата, так и помещиков, – не идеализирует и сам народ. Он видит и его слабости: безынициативность, та же услужливость, стремление отсидеться, не быть на виду, быть как все, держаться подальше. В «Истории одного города» это показывается наиболее ярко: в мире города Глупова люди привыкают жить так, как положено, и тем самым сами поддерживают то, что их угнетает.
Это ложное смирение народа, вызванное готовностью пострадать ради хлеба куса и тихого существования, претило Салтыкову-Щедрину. Мы можем сказать, что он был тем человеком, который стремился, чтобы в стране было создано гражданское общество, он постоянно настаивал на ответственности общества за свою страну, на свободе мысли и слова и на том, что нельзя ждать милости от власти, что нужно учиться действовать самим.
– Видел ли он какой-то выход из сложившейся ситуации в России?
– Не могу сказать, что он видел выход в виде готовой программы реформ, которую мог бы предложить стране. Он видел проблему, да. Но все-таки не ставил себе задачи составить программу реформ и не стремился обозначить четкий маршрут, по которому нужно двигаться России, чтобы преодолеть все обозначенные им проблемы. Хотя, конечно, частные законодательные инициативы у него были.
Например, он участвует в разработке реформы по отмене крепостного права, которая начала реализовываться в 1861 году. После публикации Манифеста он публицистически включается в обсуждение того, как реформа проводится на практике, публикует серию статей по вопросам осуществления крестьянской реформы. Здесь стоит отметить, что в то время он занимал должность Тверского вице-губернатора, и в Твери в начале февраля 1862 года при его активном участии проходило Чрезвычайное дворянское собрание, где вообще звучали идеи отказа от сословных привилегий.
При этом он активно выступал за развитие местного самоуправления и общественной инициативы, считая их важнейшими инструментами влияния на неповоротливую и закостеневшую в Николаевскую эпоху систему государственного управления. Например, он был вовлечен в обсуждение земского вопроса еще в конце 1850-х годов, когда рассматривался вопрос о проведении масштабной земской реформы, которая начала реализовываться с 1864 года.
При этом, поддерживая сам принцип самоуправления, он резко критиковал то, когда его превращали в инструмент продвижения сословных интересов. Он полагал, что нужно в большей степени развести полномочия и ответственность уровней управления и дать местной власти больше полномочий для решения локальных вопросов, а не сводить все к вертикали, существовавшей в стране при Николае I, где вертикаль власти была крайне жесткой, были те, кто приказывал, и те, кто исполнял: чиновник, стоящий внизу, боялся чиновника, стоящего наверху, поэтому часто более важным становилось не дело, а лояльность вышестоящего руководства и качественная отчетность о проделанной работе. Это приводило к тому, что инициативность становилась если не наказуемой, то точно предосудительной, а посредственность воспринималась как положительное качество, так как не привносила в устоявшуюся систему ничего опасно нового и непонятного.
Здесь мы можем представить себе образ молодого человека, который поступает на госслужбу. Он видит проблемы этой системы и предлагает какие-то варианты решения, выступает как инициатор изменений. Но эти изменения никому не нужны: чиновники, сидящие на своих местах, думают о жаловании, о том, как бы не высунуться, как бы не нажить себе проблем. А если ты будешь реформатором, у тебя точно будут проблемы, особенно если ты служишь в период правления Николая I, которого не случайно называли Палкиным, или Жандармом, за жесткий и прямолинейный, приказной стиль управления.
– Насколько Салтыков-Щедрин понятен современному человеку? Не кажется ли Вам, что его произведения сегодня воспринимаются даже, может быть, болезненнее, чем в XIX веке?
– Конечно, понятен. Все-таки Салтыков-Щедрин описывает нам не конкретную эпоху, а устойчивые типы и механизмы отношений: чаще всего это тип чиновника и сама логика бюрократической иерархии, но рядом с ним показан во всей его неприглядности и помещик, и городской обыватель, и представитель народа. Он строит художественный мир так, что читатель узнаёт не конкретных персонажей, а социальные роли и отношения, получает ответ на вопрос, почему все так устроено.
И у Салтыкова-Щедрина есть произведения, где это видно особенно отчетливо: «История одного города» показывает порочные механизмы взаимодействия власти и общества, которые становятся нормой отношений; «Сказки» рассказывают о психологии подданного и обывателя, главная ценность для которого состоит в том, чтобы быть тихим и незаметным; «Господа Головлевы» высвечивают разрушительную нравственную пустоту, спрятанную под маской благочестия.
Именно поэтому мы и сегодня можем видеть подобные процессы в современном нам обществе, причем не потому, что ничего не меняется, а потому что просто повторяются схожие социальные механизмы: существует страх слабых перед сильными, многими владеет конформизм, никуда не делся культ формы без содержания. И более того, государственная система хоть и меняется внешне, но все же это система. И то, что Салтыков-Щедрин высмеивал как болезнь системы, может и возникает в любой государственной системе, когда отчет становится важнее, нежели дело, когда инициатива рискованна и неоправданна, когда удобнее выглядеть приличным и справедливым, нежели быть честным и порядочным.
Такой порядок вещей не означает, что нужно взять и все сломать, и построить на обломках старого мира новый. Салтыков-Щедрин не был сторонником этого. Он, с одной стороны, стремился на своем уровне делать все от себя зависящее, чтобы оздоровить систему, а с другой стороны, используя свой литературный талант, решил и, пожалуй, даже смог для какой-то части общества стать совестью, индикатором проблем, которые отражены им, как в зеркале, в его произведениях.
Можно сказать, что Салтыков-Щедрин стремился к тому, чтобы во всем быть человеком настоящим, он был чужд всякой напускной благочестивости, правильности, приличности, он принципиально не принимал лицемерия, формы без содержания, что и делало его сатиру такой неудобной и неприятной. Отсюда следует и важный момент, связанный с его религиозностью. В «Пошехонской старине», одном из поздних своих произведений, он пишет, что чтение Евангелия в детстве стало для него жизненным переворотом и посеяло в нем самом зачатки общечеловеческой совести, повлияло на весь позднейший склад его миросозерцания. Именно поэтому он так часто обращается к библейским образам и нарративам в своих произведениях.
– Отец Илиодор, кем Вы видите Салтыкова-Щедрина?
– Думаю, можно сказать, что он был пророком, если позволить себе такую метафору. Конечно, он был пророком не в том смысле, что Бог говорил через него и он предсказывал будущее, нет. Он был пророком в обличительном смысле слова: ведь библейский пророк в первую очередь – это не тот, кто предсказывает будущее, а тот, кто обличает идолопоклонство, лицемерие, пороки, ложные ценности. Пророк – это «глас вопиющего в пустыне», голос совести, нерв общества и его зеркало, которое показывает, каково оно на самом деле. И да, действительно, в этом смысле Салтыков-Щедрин был пророком для своего Отечества. По крайней мере, он стремился говорить с обществом именно так – неприкрыто, без утешительного самообмана.
Был ли он подлинным пророком? Хотел, по крайней мере, им быть. Получилось? Что-то точно получилось. До конца ли получилось? Не нам судить. Возможно, и нет. Но то, что он стал заметной фигурой на небосклоне русской литературы XIX века, – это безусловно. То, что на него в какой-то степени равнялись и пытались быть на него похожими некоторые литераторы, по крайней мере, читали его как меру беспощадной честности и спорили с ним как с равновеликим, наверное, тоже – да. В нем ценили эту бескорыстную честность, он представлялся ярким лучом света в бюрократической государственной системе, которая действительно воспринималась многими современниками как неповоротливая, тяжелая и морально вязкая среда, в которой не так уж и много достойных людей. Он открыто обличал ее, делая это художественно ярко и содержательно точно.
Беседовал диакон Сергий Архутич
Подать записку о здравии и об упокоении
ВКонтакте / YouTube / Телеграм / RuTube/ МАХ