Таня всегда считала, что у неё хороший нюх на неприятности. Не в мистическом смысле, а в самом обычном — когда в воздухе появляется что-то не то. Запах чужого шампуня в ванной, слишком долгое мытьё машины в воскресенье вечером, внезапная смена пароля от роутера, который «вдруг глючит». Мелочи. Но она их замечала.
В тот вечер мелочей накопилось слишком много.
Сначала она увидела, как Андрей аккуратно, почти любовно, складывает в спортивную сумку свежую белую рубашку — ту самую, которую она ему подарила на прошлый Новый год. Потом он сказал, что «задержится на объекте», хотя объект, по его же словам три дня назад, уже сдали под ключ. А когда она спросила, почему он взял новую зубную щётку, Андрей ответил так быстро и уверенно, что это прозвучало ещё хуже, чем если бы он вообще промолчал.
— Просто старая уже разваливается, — сказал он, глядя куда-то в район плинтуса.
Таня промолчала. Она всегда промалчивала, когда хотелось закричать. Это была её главная семейная технология последние семь лет: промолчать, переварить, потом задать вопрос так, чтобы он сам себя выдал.
Но в тот вечер она решила не ждать, пока он себя выдаст. Она просто поехала следом.
Машина Андрея стояла на парковке у нового жилого комплекса на окраине — того самого, который он когда-то называл «позором архитектуры». Таня припарковалась через два ряда, выключила фары и стала ждать. Прошло сорок минут. Она уже начала думать, что зря приехала, что это действительно «объект», когда из подъезда вышла женщина в длинном бежевом пальто и чёрных сапогах до колена. Андрей вышел следом. Он нёс её сумку — маленькую, кожаную, дорогую. Ту, которую Таня видела только раз в жизни, на фотографии в инстаграме у какой-то дальней знакомой.
Они не целовались на улице. Не обнимались. Просто шли рядом — слишком близко, слишком синхронно. Андрей что-то говорил, женщина смеялась, запрокидывая голову. Таня смотрела на этот смех через лобовое стекло и чувствовала, как внутри что-то медленно, но необратимо разрушается.
Она не вышла из машины. Не побежала за ними. Просто сидела и смотрела, пока они не скрылись на автомобиле. Потом завела мотор и поехала домой.
Дома она долго стояла в прихожей, не включая свет. В темноте было легче дышать. Она сняла пальто, аккуратно повесила его на вешалку, разулась, прошла на кухню и включила чайник. Только тогда поняла, что руки дрожат.
Чайник закипел. Она так и не налила воду в чашку.
Вместо этого она открыла ноутбук Андрея. Пароль не менялся уже четыре года. Таня ввела его дрожащими пальцами.
Письма. Много писем. Не в почте, а в отдельной папке «Черновики». Видимо, он боялся, что она однажды полезет в отправленные.
«…я не знаю, как правильно это сказать, но я уже не могу притворяться, что всё нормально. Каждый раз, когда возвращаюсь домой, чувствую себя предателем. И к тебе, и к ней. Но особенно к тебе…»
«…вчера ты сказала, что не хочешь разрушать мою семью. А я хочу разрушить. Потому что это уже не семья. Это декорация, которую я поддерживаю из трусости…»
«…приезжай завтра к семи. Она уедет к родителям на выходные. Я всё подготовлю. Только не опаздывай, пожалуйста. Я соскучился так, что физически больно…»
Таня закрыла ноутбук. Ей вдруг стало холодно, хотя батареи грели на полную.
Она не плакала. Не кричала. Просто сидела в темноте и думала: «Как же я это пропустила?»
На следующий день Андрей вернулся в половине двенадцатого ночи. Пахло чужими духами и вином. Он вошёл на цыпочках, как всегда, когда считал, что она уже спит.
Таня сидела в гостиной с бокалом коньяка. Свет горел только от эээторшера в углу. Андрей замер в дверях.
— Ты не спишь? — спросил он глупо.
— Нет, — ответила Таня спокойно. — Садись.
Он сел. Очень медленно, как будто боялся, что стул развалится.
Таня смотрела на него долго. Потом спросила:
— Как её зовут?
Андрей дёрнулся, будто его током ударило.
— Кто?
— Та, с которой ты сейчас был. В новой квартире. В новой жизни.
Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Таня… я…
— Имя, Андрей. Просто имя.
— …Марина.
— Красивое имя, — сказала Таня и сделала глоток. — Сколько?
— …полгода. Почти.
— Полгода, — повторила она, словно пробуя слово на вкус. — А когда ты понял, что это не просто… «переспал и забыл»?
Андрей опустил голову.
— В апреле. Когда она уехала в отпуск на десять дней. Я тогда… я чуть с ума не сошёл. Понял, что это уже не просто… секс. Это… всё остальное.
Таня кивнула.
— А я?
— Что ты?
— А я в этой схеме кто?
Он молчал долго.
— Ты… ты моя совесть. Моя ответственность. Моя квартира. Моя стабильность. Всё то, что я не хочу терять.
— То есть я — мебель, — тихо сказала Таня.
— Нет! — он вскинулся. — Нет, ты не мебель. Ты… ты основа. Без тебя всё рухнет.
— А с ней?
— С ней я живой, — выдохнул он. И в этом выдохе было столько облегчения, что Таня чуть не рассмеялась.
Она встала. Подошла к окну. За стеклом шёл снег — крупный, медленный, январский.
— Знаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — я ведь тоже не слепая. Я видела, как ты стал другим. Как ты начал бриться по утрам. Как стал покупать новые носки. Как вдруг начал слушать джаз. Я всё видела. Просто не хотела верить.
Андрей молчал.
— Я думала: может, возраст. Может, кризис. Может, просто устал. А оказалось — другая женщина.
Она повернулась к нему.
— Ты её любишь?
Он посмотрел ей прямо в глаза. Впервые за весь разговор.
— Да.
Таня кивнула.
— Тогда зачем ты до сих пор здесь?
— Потому что я не могу просто взять и уйти. У нас ипотека. У нас… семнадцать лет.
— Семнадцать лет, — повторила Таня. — А теперь посчитай, сколько из них ты был с ней в голове.
Он не ответил.
Таня вернулась к столу, допила коньяк.
— Я не буду устраивать сцен, — сказала она. — Не буду собирать твои вещи в пакеты и выкидывать на лестницу. Не буду звонить её мужу, если он у неё есть. Я просто хочу, чтобы ты принял решение. Прямо сейчас. Или ты уходишь завтра утром, или ты остаёшься. Но если остаёшься — то остаёшься полностью. Без черновиков. Без «задержусь на объекте». Без чужих духов по воскресеньям. Всё или ничего.
Андрей смотрел на неё, как на незнакомую женщину.
— А если я скажу, что мне нужно время подумать?
— Тогда время у тебя будет. Но жить ты будешь в гостиной. На диване. И каждый вечер я буду спрашивать: «Ну что, подумал?» Пока ты не решишь. Или пока я сама не решу за нас обоих.
Она прошла мимо него в спальню. Закрыла дверь. Не хлопнула. Просто закрыла.
Андрей остался сидеть в гостиной до четырёх утра. Потом встал, собрал небольшую сумку и ушёл.
На следующий день Таня отвела дочь в школу. Сказала, что папа уехал в командировку на несколько недель. Дочь кивнула — она уже привыкла, что папа часто уезжает.
Вечером Таня сидела на кухне и писала заявление на развод. Не потому, что хотела. А потому, что понимала: если не написать сейчас — потом будет в сто раз тяжелее.
Она не плакала.
Она вообще почти не плакала следующие три месяца.
Андрей звонил. Сначала каждый день. Потом раз в три дня. Потом раз в неделю. Спрашивал, как дела. Говорил, что скучает. Говорил, что всё сложно. Говорил, что Марина тоже не уверена.
Таня слушала. Отвечала ровно. Иногда шутила. Никогда не просила вернуться.
Через месяц Андрей пришёл за вещами. Марина ждала его в машине внизу. Таня видела её силуэт через окно — всё то же бежевое пальто.
Он собрал коробки молча. Когда уже стоял в дверях с последней сумкой, вдруг сказал:
— Я думал, ты будешь кричать. Бить посуду. Проклинать.
Таня пожала плечами.
— Я устала кричать внутри себя. Решила, что хватит.
Он кивнул.
— Прости меня.
— Я простила, — сказала она. — Но это ничего не меняет.
Андрей ушёл.
Таня закрыла дверь. Постояла в тишине. Потом подошла к зеркалу в прихожей и долго смотрела на своё отражение.
Она не знала, красивая она или нет. Не знала, молодая она ещё или уже нет. Не знала, сможет ли полюбить кого-то снова.
Но она точно знала одно: больше никогда она не будет притворяться, что всё нормально, когда всё давно уже не нормально.
Она выключила свет в прихожей.
И впервые за много лет ей стало легко дышать.