Идея нанять сиделку принадлежала мне. Папе заменили тазобедренный сустав, маме шестьдесят три — таскать его в туалет и обратно было не по силам. Я работала полный день, жила в другом конце города. Нужен был кто-то постоянный.
— Найми нормальную, — попросила мама. — Чтобы опыт был, рекомендации.
Я нашла через агентство. Анжела, сорок два года, медсестра с пятнадцатилетним стажем. Фотография в профиле — приятная женщина с короткой стрижкой, профессиональный взгляд. Отзывы отличные: «внимательная», «ответственная», «с ней спокойно».
С ней и правда было спокойно. Первый месяц.
Анжела приходила в восемь утра, уходила в восемь вечера. Делала всё, что нужно: уколы, перевязки, массаж, упражнения для разработки сустава. Папа быстро шёл на поправку — врачи удивлялись.
— Повезло с сиделкой, — говорила мама по телефону. — Толковая женщина. И готовит вкусно.
К середине второго месяца тон изменился.
— Она слишком долго у него в комнате сидит, — пожаловалась мама. — Болтают о чём-то, смеются.
— Мам, это нормально. Пациенту нужно общение.
— Не нравится мне это общение.
Я списала на ревность. Мама всегда была собственницей — любой женщине рядом с папой доставалось подозрительным взглядом. Официантке, коллеге, даже моей подруге, которая слишком долго смеялась его шуткам.
Но мама оказалась права.
Звонок раздался в субботу утром. Мамин голос — истерический, срывающийся.
— Приезжай. Сейчас.
Я примчалась за час. В квартире пахло валерьянкой и скандалом. Мама сидела на кухне с мокрым полотенцем на лбу. Папа — в своей комнате, дверь закрыта.
— Что случилось?
— Он уходит. К ней.
Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять.
— К Анжеле?
— К этой гадине, которую ты привела!
Я села напротив мамы. Ноги не держали.
— Расскажи с начала.
История оказалась банальной до тошноты. Папе — шестьдесят пять, недавно вышел на пенсию, после операции почувствовал себя старым и немощным. И тут — Анжела. Моложе на двадцать три года, внимательная, заботливая, смотрит с восхищением. Слушает его байки, которые мама слышала тысячу раз и давно перестала реагировать.
Классический кризис. Молодая женщина, пожилой мужчина, синдром медсестры. Учебник психологии, глава «предсказуемые измены».
— Он сказал, что любит её, — мама всхлипнула. — Что со мной прожил сорок лет по привычке. Что Анжела дала ему почувствовать себя мужчиной.
Мужчиной. С искусственным суставом и простатитом. Романтика.
Я постучала в папину дверь. Он открыл — в костюме, при галстуке. Собирался куда-то.
— Поговорим?
— О чём? — голос был чужой, холодный. — Решение принято.
— Папа, ты уходишь к сиделке. Ты понимаешь, как это выглядит?
— Она не просто сиделка. Она — женщина, которая меня понимает.
— Понимает? Она работала на тебя два месяца. Мама живёт с тобой сорок лет.
— Сорок лет терпения — это не любовь. Это привычка.
— А два месяца восторженных глаз — любовь?
Он поморщился.
— Ты не понимаешь. Молодая ещё.
Мне тридцать восемь. Замужем пятнадцать лет. Понимаю больше, чем ему кажется.
— Папа, она младше тебя на двадцать три года. Что она в тебе нашла?
— Заботу. Внимание. То, чего не даёт твоя мать.
— Или квартиру? Пенсию? Накопления?
Он побагровел.
— Не смей! Анжела — порядочная женщина!
Порядочная женщина, которая закрутила роман с пациентом на глазах у его жены. Очень порядочно.
Мама появилась в дверях — я не слышала, как она подошла.
— Боря, — голос дрожал, — давай поговорим. Может, я что-то делала не так. Я изменюсь.
— Поздно, Тамара. Сорок лет надо было меняться.
— Я буду лучше. Буду готовить что ты любишь. Буду слушать твои истории. Только не уходи.
Она стояла перед ним — сгорбленная, постаревшая за ночь, с трясущимися руками. Мой отец смотрел на неё сверху вниз, и на лице не было ни капли сочувствия.
— Тамара, не унижайся. Это некрасиво.
Некрасиво. Женщина, которая родила ему дочь, прожила рядом четыре десятилетия, сейчас умоляет его остаться — и это некрасиво.
— Папа, уйди, — сказала я. — Раз решил — уходи. Но не смотри на неё так.
— Как — так?
— Как на мусор.
Он промолчал. Взял чемодан — уже собранный, аккуратный — и вышел. Дверь закрылась мягко, без хлопка.
Мама стояла посреди коридора. Смотрела на закрытую дверь так, будто ждала, что он вернётся.
— Мам, пойдём на кухню.
— Это ты виновата.
Я замерла.
— Что?
— Ты её нашла. Привела в наш дом. — Мамин голос стал жёстким. — Если бы не ты — ничего бы не случилось.
— Мам, ему нужна была помощь после операции...
— Я бы справилась! Сама!
— Ты не могла его поднять!
— Могла бы! А теперь он ушёл! К этой!
Она кричала, и каждое слово било наотмашь. Я — виновата. Я — привела. Я — разрушила.
— Мама, он взрослый человек. Он сам принял решение.
— Она его охмурила! А ты — позволила!
— Я не могла знать...
— Должна была! Надо было бабку какую-нибудь нанять! Старую, страшную! А ты молодую выбрала!
Анжеле сорок два. Не девочка, не красотка. Обычная женщина среднего возраста с усталыми глазами. Но для папы, которому шестьдесят пять, она — молодость.
— Мама, я не виновата в том, что папа так поступил.
— Виновата! И не называй его папой! Он тебе больше не отец!
Это было слишком. Я взяла сумку и ушла.
Дома рассказала мужу. Он слушал молча, качал головой.
— Классика жанра. Кризис старости, молодая женщина, иллюзия второй жизни.
— Мама винит меня.
— Ей нужен виноватый. Признать, что муж — предатель, слишком больно. Проще переложить на тебя.
— И что мне делать?
— Ждать. Со временем она поймёт.
Со временем — не понимала. Звонила каждый день с обвинениями. Рассказывала, как пыталась вернуть папу — приезжала к нему, писала письма, даже ходила к Анжеле «поговорить по-женски».
— Она меня не пустила. Сказала, что Борис — её мужчина теперь. Представляешь наглость?
— Мам, перестань унижаться. Он сделал выбор.
— Какой выбор? Его околдовали! Приворожили!
Приворот. В двадцать первом веке. Мама цеплялась за любое объяснение, кроме правды: папа ушёл, потому что захотел. Не потому что Анжела — ведьма. Потому что ему было удобно.
Прошло три месяца. Папа подал на развод. Мама подписала бумаги — после очередной попытки помириться, после очередного отказа.
— Он сказал, что я ему противна, — говорила она в трубку мёртвым голосом. — Что видеть меня не может.
Противна. Женщина, которая сорок лет варила ему борщ, стирала носки, терпела храп и плохое настроение. Противна.
С папой я не общаюсь. Он звонил пару раз — я не брала. Оставлял сообщения: «Дочка, давай встретимся, я объясню». Объяснять нечего. Всё и так ясно.
Мама постепенно оттаивает. Перестала обвинять меня — поняла, видимо, что несправедливо. Теперь просто плачет.
— Как он мог? Сорок лет вместе. Я думала — до конца...
— Мам, ты заслуживаешь лучшего.
— Лучшего? В шестьдесят три? Кому я нужна?
Себе. Мне. Внукам, если будут. Но она не слышит. Пока не слышит.
Анжела, говорят, уволилась из агентства. Живёт с папой в его квартире — мама разменяла их общую, забрала свою долю. Готовит ему, ухаживает, слушает байки. Надолго ли хватит — вопрос.
Иногда думаю: а если бы я наняла другую сиделку? Пожилую, некрасивую, грубую? Папа остался бы с мамой? Или нашёл бы другой повод уйти — соседку, продавщицу, случайную знакомую?
Наверное, нашёл бы. Проблема была не в Анжеле. Проблема была в нём — в страхе старости, в желании доказать себе, что ещё молодой, ещё нужен, ещё может.
Мама не виновата. Я не виновата. Виноват — он. Один.
Но попробуй объясни это женщине, которая сорок лет жила ради мужчины. И теперь не знает, кто она без него.