Осенью 1957 года маршал Георгий Жуков, легендарный «Маршал Победы», оказался на краю пропасти. Снятый со всех постов и выведенный из состава ЦК, он был сломлен. Вернувшись на свою дачу, Жуков нашел единственный способ пережить унижение: он погрузился в медикаментозный сон, который с короткими перерывами длился пятнадцать суток. Как он позже признавался писателю Константину Симонову, этот долгий сон позволил ему пережить все мучительные споры и обиды, не дав им разрушить его волю.
Пока Жуков спал, партийная машина, запущенная Хрущевым, работала на полную мощность, чтобы стереть его имя из истории и дискредитировать в глазах народа и армии. По всей стране на партийных собраниях обсуждали его «вину», в качестве доказательства используя репродукции картин, где роль Жукова в победе была принижена. Высший генералитет заставили публично каяться и осуждать своего вчерашнего начальника, доказывая лояльность партии. Хрущев использовал это дело, чтобы окончательно подчинить армию партийному контролю, укрепив свою личную власть.
Финальным аккордом в этой кампании по уничтожению репутации Жукова стала статья в главной газете страны — «Правде». И подпись под ней поставил не партийный функционер, а боевой товарищ, другой прославленный маршал — Иван Конев.
3 ноября 1957 года, в канун 40-й годовщины Октябрьской революции, вышла его статья под громким названием «Сила Советской Армии и Флота в руководстве партии...». Начиналась она с общих фраз о неразрывной связи армии и партии, но очень скоро превращалась в беспощадный обвинительный акт против Жукова.
Конев, который бок о бок с Жуковым прошел всю войну, теперь обвинял его в нарушении «ленинских принципов», в стремлении к единоличной власти и превращении армии в «свою вотчину». Он писал, что Жуков переоценил себя, игнорировал мнения других, принижал роль политработников и в целом оказался «политически несостоятельным деятелем, склонным к авантюризму».
Для многих современников и для самого Жукова это был удар в спину. Статья, подписанная маршалом Коневым, придавала политической расправе видимость объективной критики со стороны профессионального военного, равного по статусу. Это было не просто выполнение приказа, а публичное отречение от боевого товарища, которое навсегда бросило тень на отношения двух великих полководцев и стало одним из самых драматичных эпизодов в истории борьбы за власть после смерти Сталина.
В 1957 году маршал Жуков оказался в центре политического скандала, который привёл к его отстранению от должности министра обороны. Обвинения, выдвинутые против него, были многогранны и касались как его профессиональной деятельности, так и личных качеств.
Одной из главных претензий стало стремление Жукова преувеличить свою роль в Великой Отечественной войне. Ему инкриминировали утверждения о том, что он был единственным советским полководцем, не знавшим поражений. Это противоречило историческим фактам, ведь Жуков занимал ключевые посты начальника Генерального штаба и заместителя Верховного Главнокомандующего в самые тяжёлые годы войны, когда Красная Армия терпела серьёзные поражения и отступала. Ему также ставили в вину «серьёзные промахи в руководстве войсками», которые «нередко приводили к неудачному исходу операций».
Помимо профессиональных просчётов, Жукова обвиняли в забвении «большевистской скромности» и чрезмерном самолюбовании. В качестве примера приводилась картина Василия Яковлева, изображающая маршала на белом коне, подобно Георгию Победоносцу. Несмотря на «идеологический вред», Жуков выставил её в Музее вооружённых сил. Также ему вменяли попытки переписать сценарий документального фильма «Великая битва» о Сталинграде, чтобы подчеркнуть свою роль в разработке плана контрнаступления. Даже его критика культа личности Сталина, по мнению обвинителей, была «рассчитана не на то, чтобы помочь партии преодолеть отрицательные последствия культа личности, а на то, чтобы возвеличить самого себя».
Особую горечь Жукову принесло «предательство» маршала Конева, который подписал статью с критикой в его адрес. По свидетельству полковника Стрельникова, это сильно подорвало веру Жукова в людей. Конев впоследствии пытался оправдаться, утверждая, что его заставили подписать уже готовую статью. Однако Юрий Рубцов, бывший профессор Военного института Министерства обороны, обнаружил в Архиве Президента РФ письмо Конева в ЦК, датированное несколькими днями до пленума 28 октября 1957 года, в котором он запрашивает одобрения этой самой статьи. Лишь спустя десять лет, в 1967 году, Жуков согласился на примирение с Коневым.
Эти обвинения, выдвинутые против маршала Жукова, не были единичным случаем или случайным стечением обстоятельств. Они стали кульминацией сложной политической игры, развернувшейся в высших эшелонах власти Советского Союза. Отстранение Жукова от должности министра обороны в 1957 году было не просто кадровым решением, а частью более широкой борьбы за власть и влияние, в которой маршал, несмотря на свои заслуги, оказался неудобной фигурой.
Его растущая популярность и авторитет, особенно после разоблачения культа личности Сталина, вызывали опасения у тех, кто стремился сохранить существующий порядок и укрепить собственное положение. Жуков, с его прямой натурой и нежеланием идти на компромиссы в вопросах, касающихся обороны страны и исторической правды, представлял собой потенциальную угрозу для партийной верхушки. Обвинения в самовозвеличивании и искажении истории, выдвинутые против него, были удобным инструментом для дискредитации и нейтрализации его влияния.
История с картиной Василия Яковлева и требованием переписать сценарий фильма о Сталинграде, хотя и выглядели как мелкие придирки, на самом деле служили для создания образа Жукова как человека, одержимого личной славой, а не служением партии и народу. Это был классический прием пропаганды: вырвать отдельные факты из контекста и представить их в выгодном для обвинителей свете.
Особую роль в этой кампании сыграло "предательство" Конева. Этот эпизод демонстрирует, насколько циничными и беспринципными могли быть отношения в высшем руководстве. Заставить одного маршала подписать критическую статью против другого, а затем использовать это как доказательство вины – все это говорит о глубоком моральном разложении, царившем в те годы. Письмо Конева в ЦК, обнаруженное Рубцовым, развеивает последние сомнения в том, что это была спланированная акция, а не спонтанное решение.
Даже критика Жуковым культа личности Сталина, которая могла бы быть воспринята как шаг к оздоровлению партии, была интерпретирована как попытка возвысить себя. Это показывает, насколько глубоко укоренился страх перед любым проявлением инакомыслия или самостоятельности, особенно если это исходило от фигуры столь значимой, как Жуков.
В конечном итоге, отстранение Жукова от должности министра обороны стало для него тяжелым ударом, но не сломило его дух окончательно. Его возвращение к диалогу с Коневым спустя десять лет, хотя и запоздалое, свидетельствует о том, что даже в таких сложных обстоятельствах оставалась возможность для примирения и признания ошибок. Однако сам факт того, что такие обвинения могли быть выдвинуты и иметь столь серьезные последствия, остается мрачным напоминанием о политических нравах советской эпохи.
