Из моих прошлых рассказов вы знаете: мое детство до 4-го класса проходило в таежной глуши. Подружек у меня там не было. Игры с ровесницами — это веселье, шум, смех... Именно этого мне так не хватало. Поиграть с одноклассницами было главным интересом, вот почему я так стремилась в школу. Ну и, конечно, строгая семейная дисциплина подстегивала.
Но однажды случилось так, что я «заигралась» после второй смены. Забыв про время и долгую дорогу домой сквозь зимний лес, я увлеклась. Осознание, что опаздываю, пришло, лишь когда за окнами совсем стемнело. Сердце ёкнуло: «Мама будет ругать!»
Дорога домой превратилась в пытку. Каждый шаг по хрустящему снегу, каждый шорох в темноте усиливал тревогу. Я рисовала в голове картины маминого гнева, но реальность оказалась страшнее.
Переступив порог нашей избы, я замерла. В доме царила непривычная, пугающая тишина. На столе тускло мигала керосиновая лампа, отбрасывая дрожащие тени на бревенчатые стены. Печка была затоплена, с краю грелся чугунок с вареной картошкой — пахло домом, теплом... Но мамы не было.
Тишина ударила в уши. «Куда она ушла?!» — пронеслось в голове. Мысль вонзилась в детскую грудь, как заноза: «Неужели пошла искать меня? В эту кромешную зимнюю тайгу — и заблудилась?!»
Не в силах вынести эту пустоту, я выскочила во двор. Морозный воздух обжег лицо. И тут взгляд упал на кусок железнодорожной рельсы, висевший у нас на столбе. Рядом лежал тяжелый молоток. Папа придумал это: если кто заблудится — стучи по рельсе, звук далеко разнесется, и дорога домой найдется.
Я схватила холодную рукоять молотка. Всей своей детской силой, отчаянно, словно в последний раз, я ударила по железу. «БА-АММ!» Гулкий металлический стон разорвал ночную тишину тайги. Потом еще удар. И еще. Слезы текли ручьями, замерзая на щеках. Я кричала, поворачиваясь к черной стене леса:
— Ма-а-ам! Где ты?! Я дома! Прости меня! Я больше не буду! Иди домой!
Голос срывался от рыданий.
И вдруг... скрип снега, тихие шаги сзади. Я обернулась. Мама. Она стояла, глядя на меня усталыми, но спокойными глазами. Я бросилась к ней, уткнувшись лицом в рабочую мамину фуфайку, захлебываясь слезами и словами:
— Мама! Я так не буду! Больше не опоздаю! Прости! Где ты была?! Я думала...
— Перестань реветь-то, — строго, но без злобы сказала мама, гладя меня по голове. — Зорька отелилась. Пришлось повозиться дольше обычного. Теленок родился.
— Те-теленок?! — всхлипнула я, и страх мгновенно сменился диким любопытством и радостью. — Бычок?!
— Бычок, — кивнула мама, и в уголках ее глаз дрогнуло что-то похожее на улыбку. — Бежать сломя голову не надо. Пусть отдохнут. Завтра наглядишься.
Дома, при тусклом свете лампы, мама накрыла на стол. Теплая картошка, домашний хлеб и масло... Еда казалась невероятно вкусной. Но главным было мамино присутствие, ее тепло.
Потом она заговорила, не глядя на меня, поправляя фитилек в лампе:
— Научись думать, дочка. Не только о своих играх. О тех, кто ждет. Я уж... собралась идти в поселок, в школу... — Голос ее дрогнул. — Знаешь, как я тревожусь, когда ты одна по лесу... Может, поговорю с отцом... Пора уезжать отсюда. В поселок какой...
— Я больше не буду, мам! Честно! — перебила я. — Просто... так хотелось поиграть с девчонками...
Мама грустно вздохнула.
— Понимаю, — сказала она тихо. — Но пока... играй с тем, что дома и во дворе есть.
Она взяла в свои натруженные ладони мое лицо и, глядя в глаза, повторила:
— Никогда больше не опаздывай домой. Я тебя очень люблю.
Ее слова повисли в воздухе, смешавшись с запахом маминых рук и домашнего хлеба. И я поняла: тайга не прощает опозданий. Засыпая, я в голове уже придумывала, что буду делать завтра до школы и потом вечером, когда вовремя вернусь. «Бычок у Зорьки — вот с кем я буду играть», — придумала я и, счастливая, начала погружаться в детский здоровый сон.