Первыми изданиями (имеются ввиду книги, а не статьи) о творчестве А.П. Чехова стали две публикации очень разных людей, вышедшие почти одновременно в 1902 -1903 гг. еще при жизни писателя (интересно, успел ли Антон Павлович почитать про себя?).
Французский дипломат, писатель-путешественник, археолог, меценат и литературный критик Де Вогюэ Е.М. выпустил книгу «Антон Чехов: Этюд». (Перевод с французского Вл. Г. М.; издание Д. П. Ефимова 1902г.).
А религиозный мыслитель и литературный критик Волжский (псевдоним А. С. Глинки) написал книгу «Очерки о Чехове» (издана в 1903 году в Санкт-Петербурге типографией М. М. Стасюлевича).
Оба автора цитируют друг друга, имеют в целом схожее мнение о творчестве Антона Павловича, признавая его огромный талант и оригинальный взгляд на русскую действительность. Но акцентируют внимание они на разных произведениях Чехова, каждый по-своему рассуждая о своеобразии его творчества.
Эжен-Мельхиор де Вогюэ — историк литературы, член Французской академии, иностранный член Российской Академии Наук стал первым популяризатором русской литературы за рубежом.
Выражение «Все мы вышли из гоголевской «Шинели», принадлежит не Достоевскому, как принято считать, а Эжену-Мельхиору де Вогюэ. Хотя и это не совсем верно. Полностью цитата звучит: «Все мы вышли из гоголевской «Шинели», — справедливо говорят русские писатели…», то есть является некой обобщённой цитатой о русских литераторах.
В 1877 году французский дипломат виконт Эжен-Мельхиор де Вогюэ начинает служить во французском посольстве в Санкт-Петербурге, влюбляется в Россию, женится на фрейлине Александрине Анненковой (сестре и дочери генералов Михаила и Николая Николаевича Анненкова), изучает русский язык, знакомится с Ф.М. Достоевским. После семи лет, проведенных в России Вогюэ пишет книгу «Русский роман» (публикация-1886г.). Вот тогда и появилось впервые понятие загадочная «русская душа». Разочарованный в своих соотечественниках Эжен де Вогюэ искал в России что-то более светлое и неземное. И, возможно, под влиянием своих убеждений он намеренно, или неосознанно преувеличил преобладание в русской душе чего-то таинственно «небесного»:
«Земля неспокойных, мятежных душ, как души мореплавателей и путешественников, часто кажущихся смиренными и спокойными, но со внезапными, неистовыми вспышками чувств и желаний. Это не отсталая страна, а символ культурного расцвета и образец для подражания».
Никому до Вогюэ не было дано превратить это новое осмысление русской литературы в поворотное событие современной духовной жизни. Отныне почти безраздельно господствовавшему во французской, да и во многих других литературах натурализму стал все чаще и энергичнее противопоставляться русский «реалистический идеализм».
После публикации книги «Русский роман», далекая Россия стала близка французам, восхищенным искусством серебряного века и загадочной «славянской душой». Именно после книг Вогюэ стали говорить о непостижимости русской души.
С появлением книги Вогюэ, выдержавшей множество изданий и затем дважды переведенной на английский язык, русская реалистическая литература начала свое триумфальное шествие по странам и континентам. Рассматривая сквозь призму французского писателя творения великих русских романистов, читающий мир с восхищением и немалым удивлением открывал для себя то особенное и неповторимое, что в них заключалось. Более того, получившее свое ярчайшее выражение в этих произведениях своеобразие русского национального характера и мироощущения стало обозначаться удачно найденной им и прочно вошедшей затем в международный культурный обиход формулой «русская душа» («âme russe» или почти синонимичное «âme slave»).
В 1902 году Вогюэ пишет книгу о Чехове, называя ее этюдом. То есть он подчеркивает, что его задача – это не полный разбор деталей творчества, а лишь фиксация отдельных моментов, эмоций и атмосферы литературных произведений Антона Павловича.
Вогюэ называет чеховские рассказы особым литературным видом, идущим быстрым темпом, это небольшие общественные картинки, набросанные несколькими штрихами. Автор отмечает бесспорное влияние чеховского творчества на молодого Максима Горького («заимствовал план и приемы такого упрощенного творчества»).
Чехов, по мнению француза, – «искусный мастер миниатюрных вещиц». «Гибкий, необыкновенно плодовитый талант Чехова, как рассказчика». «Чехов заинтересовывает читателя пестротой, подчас точностью своих наблюдений. Он выводит на сцену все общественные классы, перед ним мелькают все особенности провинциальной жизни».
Вогюэ сравнивает рассказы Чехова с искрами, которые освещают на мгновение огромную толпу, скрытую во мраке. Короткие чеховские зарисовки «раскрывает перед нами всю жизнь, распутывает сложные узлы внутренней драмы».
Какие произведения произвели большое впечатление на француза? «Святая ночь», «Талант», «Тоска», «Дуэль». Француз пишет, что «пестрая мозаика чеховских рассказов ускользает от анализа, и выбор становится затруднительным».
«Другие русские писатели воспевали страдание людей, преклонялись перед ним, поэтизировали его, а Чехов фотографирует его. Словно лента кинематографа (и нельзя найти лучшего уподобления для характеристики его творчества), развертывается перед нашими глазами богатая коллекция его снимков, создавая иллюзию, как и кинематограф».
На примере рассказа «Мужики» автор размышляет о влиянии на Чехова других русских писателей: «Мне кажется, что я распознаю в этом сложном таланте влияние различных учителей. Во главе его литературного рода мы найдем Гоголя, общего отца, инициатора, первого научившего искусству наблюдать и воспроизводить действительную жизнь народа. Для Чехова, как и для всех его соперников, Толстой был учителем анатомии, у которого они учатся рассекать человеческое сердце. Все старались украсть у него неразделимый секрет, искусство определять каждое существо точными подробностями, которые дают возможность тотчас же узнать его посреди тысячи других». В чеховских рассказах о деревенской жизни Вогюэ видит несомненное влияние Тургенева.
Автор отмечает, что от литературных предшественников (Гоголя, Толстого, Тургенева) Чехов отличается большей краткостью, простотой и ясностью мысли.
Конечно, француз не может не упомянуть о влиянии творчества Мопассана на Антона Павловича. И говорит он об этом с гордостью и радостью патриота своей страны. Чтобы его рассуждения звучали более убедительно, Вогюэ ссылается на русского журналиста, публициста, литературного критика, историка литературы Александра Сергеевича Глинку (псевдоним Волжский).
Французский дипломат обобщает: «Чехов выбирает действующих лиц своих драм из провинциального общества, по преимуществу, наиболее бесцветного и апатичного: это незначительные помещики, чиновники, земские врачи, офицеры в отставке…На всех лежит печать неудачников». Любопытно его наблюдение о том, что «Чехов любит изображать губительное действие времени, исчезновение в человеке прежних чувств».
Из текста книги можно понять, что иностранцу не очень понятны детали русской жизни сложных 80-х годов XIX века.
А вот наш соотечественник Волжский в своих очерках о Чехове как раз рассуждает о связи пессимистического идеализма Антона Павловича с обстоятельствами и временем: «Чехов пережил и перестрадал, продумал и прочувствовал настроение общественной реакции восьмидесятых годов, глубоко и оригинально переработал в своем художественном творчестве вынесенные им из этой мрачной полосы русской жизни впечатления. Исходным пунктом, непосредственным психологическим мотивом, толкнувшим талантливого художника к созиданию именно такой, а не другой грандиозной картины, является нравственный кризис общественного настроения восьмидесятых годов, хмурость, тусклость и задавленность интеллигентной жизни.
Не даром такое видное место уделяет Чехов в своих произведениях кризису именно интеллигентной души, ее смятению, тоске, неверию, растерянности, дряблости, нудности, неудачливости и вообще всяческой негодности и ненужности... Художник все более и более страшится этого беспредельного царства обыденщины, он все чаще ужасается, все реже смеется... Рамки его картины жизни все раздвигаются и раздвигаются, основное художественное обобщение изображаемой им действительности выступает все явственнее и настойчивее. Кризис интеллигентских увлечений и общественных настроений разрастается в мировую трагедию, то освещенную холодным светом пессимистического идеализма, то окутанную успокаивающей тьмой оптимистического пантеизма, смотря по самочувствию художника».
Итак, именно эти первые значимые работы о Чехове помогли сформировать представление о Чехове как о тонком психологе и поэте русской жизни.
Вогюэ сыграл важную роль в популяризации творчества Чехова за рубежом. Его книга стала одним из первых исследований творчества Чехова, посвящённых сопоставлению произведений писателя с другими авторами. После Вогюэ загадку феномена Чехова разгадывали весь XX век (и так до конца и не поняли).
Волжский попытался классифицировать героев рассказов и пьес, рассуждая о конфликте идеала и действительности, попробовал выявить общий смысл творчества Чехова. Рассуждения Волжского до сих пор активно цитируются и используются в исследованиях литературоведов.
После этих первых изданий появилось немалое количество книг и исследований творчества Антона Павловича, но хочется вспомнить слова К. С. Станиславского: «Глава о Чехове ещё не кончена, её ещё не прочли, как следует, не вникли в её сущность, и преждевременно закрыли книгу. Пусть её раскроют вновь, изучат и дочтут до конца»
P.S. Пытливый читатель сможет найти эти книги на бескрайних просторах интернета и познакомиться с размышлениями авторов.