Посвящается доблестному 44-му Драгунскому Нижегородскому полку, русским воинам, павшим за Отечество, и их родственникам
Драгунский Нижегородский полк, простившись со своими отцами-командирами Н.Н.Раевским-младшим и князем Андрониковым, ожидал прибытия нового полкового командира подполковника Доброва.
Отец-командир – понятие в русской армии достаточно распространенное, но в нашем случае мы просто приводим факт из полковой истории, точнее – слова из полковой солдатской песни, которая была сложена в бытность командиром полка Раевского-младшего и в которой именно так солдаты его и называют.
Такое еще надо заслужить.
И какими бы простецкими на первый взгляд не казались эти слова ... Помните Архимеда: «Дайте мне точку опоры, и я переверну Землю»? Не уступают наши драгуны великим древним: «Дайте нам Раевского, мы и свет опрокинем!»
А попробуйте угадать, сколько лет было их «отцу» на то время?
Если вы думаете, что где-то под шестьдесят, или пятьдесят, или сорок пять, то ошибаетесь. Всего-то двадцать восемь!
… Ну, а Андроников? А Андроников …
А вот поступить так, как Андроников, тоже мог только человек, для которого его подчиненные – солдаты – были не просто солдатами.
Судите сами. В 1828 г., во время войны с Турцией, был такой эпизод. Один из его эскадронов, преследовавший бегущих турок, «неосмотрительно занесся слишком далеко и был окружен большой массой вражеской пехоты – его гибель, казалось, была неизбежной». Увидев с командного холма эту катастрофу, Андроников один, как был, даже без ординарца, с одной шашкой помчался на выручку.
Можно, конечно, объяснить это горячей кавказской кровью: Андроников – из древнего грузинского рода, но вопрос: не рассчитывал же он устрашить турецких солдат своей шашкой, пусть даже и сверх острой? Не думал же он, что в одиночку разгонит турок?! А о чем же тогда он думал и на что рассчитывал? Ведь действительно, он не успел и доскакать до места, как его самого тоже окружили турки и он чудом смог отбиться и еле унес ноги.
Так вот: он и не думал – «Безумству храбрых поем мы песню!» – и не рассчитывал, а действовал на инстинкте. На каком? – На том, который блокирует инстинкт самосохранения: точно так кошка за своих котят бросится на любого пса, а какая-нибудь пичужка-дрозд или стриж-воробей будет атаковать сокола, если его птенцам угрожает смертельная опасность.
… А еле спасшийся Андроников, доскакав до нашего фронта, подхватил другой эскадрон с двумя пушками, – вот тут «безумство» уже ушло и голова включилась – и предпринял вторую попытку. И выручил своих!: «произошёл короткий горячий бой – и турки бежали, оставив в руках Нижегородцев два знамени».
Часть читателей может с недоверием отнестись к описанному эпизоду: ну не бывает так, скажут, чтобы «одним махом всех побивахом»! – Оказывается, бывает! Кавказская война знает немало примеров наших побед над турками и персами при трех-четырех кратном их преимуществе. Тот же Андроников «в 1853 г., в начале Крымской войны, 14 ноября одержал первую в эту войну победу над турками, нанеся со своим 5-тысячным отрядом полное поражение 20-тысячному корпусу Али-паши и захватив 5 знамен, 18 значков, 11 орудий, все артиллерийские припасы и весь турецкий лагерь. В июне 1854 г. вновь нанёс туркам крупное поражение, истребив с 10-тысячным отрядом 30-тысячный корпус Селима-паши, захватив всю артиллерию из 15 орудий, 35 знамен и значков, и три лагеря со всем имуществом, парками и магазинами».
Да и Нижегородский полк … Взять хотя бы Бейбуртскую атаку, когда «6 эскадронов драгун, бешеной атакой сметя турецкую конницу, в течение 10 минут взяли все пушки, редуты и передовые укрепления Бейбурта и ворвались в сам город».
Нижегородский полк был не только «смелым до дерзости». Здесь, на Кавказе, среди доблестнейших и неустрашимых Кавказских полков он приобрел славу Непобедимого – так, генерал Бебутов в своей реляции о знаменитом Кюрюк-Даринском сражении 1854 года докладывал командованию: «Момент был критическим, но тут стоял непобедимый Нижегородский драгунский полк».
Много чего хранит полковая история, а пока…
… попробуйте перечитать последние четыре строчки песни…
Итак, имена и Раевского, и Андроникова стали уже полковой историей и имя их преемника полку было известно. Добров был еще и «лично и наилучшим образом известен Императору», как писал Паскевичу при согласовании его кандидатуры военный министр.
*
Нижегородский полк уже почти два десятка лет квартировал в Кахетии, в Караагаче, недалеко от развалин замка знаменитой царицы Тамары, защищая Грузию от набегов и тех же Джарцев, и лезгин, которые до прихода русских «нависали над головой всей Кахетии Дамокловым мечом». Нижегородцы начали обживать Караагач в 1813 г. и кроме них здесь обосновались еще две роты егерей 46-го полка с тремя орудиями, а «шефу Нижегородского полка генерал-майору Сталю были подчинены все войска, расположенные в Кахетии. Карагач и находившиеся неподалеку Царские Колодцы, где квартировал Кабардинский полк, стали нашими опорными пунктами, играющими главную роль в деле защиты Грузии от лезгин». А летом, когда наступал «невыносимый зной, Нижегородский полк съезжал со своей штаб-квартиры на возвышенность в пяти верстах от Царских Колодцев».
Новый комполка в Караагач еще не прибыл, но военные действия уже назревали, и в начале июня два дивизиона ушли в Джары, где снова вспыхнуло восстание.
Этому предшествовали определенные события.
Кази-мулла, объявивший газават и потерпевший громкое поражение в своем первом военном походе на Хунзах, «удалился в Гимры, свое родное селение, и обитал там в уединенной пещере. Эта неудача поколебала влияние имама». И как сообщал Паскевичу майор Корганов, направленный фельдмаршалом в Дагестан с особыми полномочиями, имам не желал ничего более, кроме как получить разрешение на совершение хаджа в Мекку и остаться там навсегда. Так Корганову писал сам Кази-мулла во время их кратковременной переписки.
И это могло бы быть так: начавшееся в феврале же месяце, буквально сразу после его поражения под Хунзахом, и продолжавшееся вплоть до конца ноября землетрясение плюс начавшаяся весной страшная эпидемия холеры могли бы, кажется, положить конец деятельности Кази-муллы да и всему мюридизму. Учитывая «суеверия религиозных групп», – могли бы. Но произошло обратное: оказалось, что и поражение под Хунзахом, и землетрясение, и холера – это «знаки гнева божьего за неисполнение правил, предписанных шариатом».
Ну а для отвращения гнева божьего надо что? – Восстать против русских! И Кази-мулла, говоря о хадже, не прекращал своей деятельности, призывая вооружаться и Чечню, и Дагестан. Да и вряд ли стоило ожидать другого от верховного предводителя всех кавказских народов.
*
Первые возмущения начались в Анкратле (одно из вольных аварских обществ, находящееся на стыке современных границ Грузии, Чечни и Дагестана) – там действовал посланец имама Ших-Шабан, «которого все называли пророком и которому удалось зажечь возмущение в только что успокоенной области». К ним вскоре присоединились другие общества и довольно быстро волнения охватили большую часть Дагестана и Чечни.
Отчасти причина возмущений была и в самих грузинах. Они «имели с лезгинами давние счеты и, пользуясь пребыванием наших войск за Алазанью, тайком пробирались в лезгинские деревни и вымещали на них старые обиды». Ни учрежденные начальником области Бековичем-Черкасским конные разъезды по берегу Алазани, ни караулы, приставленные к лодкам и паромам «не могли прекратить зло».
Начавшиеся волнения заставили фельдмаршала Паскевича лично выехать из Тифлиса на линию. Отдав приказ генералу Розену действовать против Гимров, где укрывался Кази-мулла, 30 мая он уже прибыл во Владикавказ. * В Гимры вели «три дороги, необыкновенно трудные для прохода войск и артиллерии и без больших разработок совершенно непроходимые». И если по первым двум еще можно было при условии разработок пронести артиллерию на людях, предварительно разобрав на части, то третья представляла из себя обычную узкую горную тропинку, «извивающуюся по утесам и для конных даже не везде проходимую».
В день рекогносцировки Сурхай-хану Аварскому, находившемуся при отряде, от «всех койсубулинских старшин (койсубулинцы – объединение сельских общин, расположенных в долине реки Аварское Койсу) было доставлено письмо, что они хотят вступить в переговоры с начальником экспедиции. Розен отправил Сурхай-хана в назначенное место с предложением койсубулинцам покориться и выдать аманатов». Но те только «передали ему от имени всего народа письмо, из которого, как докладывал фельдмаршалу барон Розен, видно было, что среди койсубулинского народа одни только жители села Гимры привержены Кази-мулле и имеют твердое намерение защищать его, надеясь на неприступное местоположение своего убежища».
Последующие события этих слов не оправдали: «из разных деревень и путями, в то время для наших войск неведомыми, в три дня в Гимры прибыло отдельными толпами подкрепление в 2000 человек».
Розен начал разработку дороги прямо «под выстрелами осажденных, но как только наши войска появились на горе, господствующей над Гимрами, они выслали старшин для принесения присяги и выдали аманатов. Розен посчитал, что койсубулинцы после этого отпадут от Кази-муллы и не счел нужным настаивать на его выдаче и возвратился на линию».
Шаг со стороны Розена был довольно странным, и стоил нам дорого: Паскевич, в августе вернувшийся из Петербурга после излечения от лихорадки, «нашел развитие мюридизма в гораздо большей степени против прежнего». А Кази-мулла, «как только отряд Розена удалился от Гимров, призвал к себе всех койсубулинских мулл и старшин, объяснив им уход русских войск как видимый знак покровительства Провидения его замыслам». *
С отъездом из Джар в Дагестан Бековича-Черкасского управление Джаро-Белоканской областью, только что, в феврале месяце, присоединенной к России, было поручено Войска Донского генерал-майору Сергееву, одному из сподвижников Паскевича по турецкой кампании.
Сергеев, хотя и новый человек в крае, прибыв в Джары, а затем в Белоканы, понял, что «настроение жителей и их отношение к нам не предвещают ничего хорошего». А тут подоспели и вести о начинаюшихся разбоях. «Какая-то шайка, появившаяся вблизи Кварели, захватила пастуха, зашедшего со своим стадом за пограничные посты, зарезала его и труп бросила в поле; потом под теми же Кварелями нашли другого грузина, убитого в саду; в другом селении без вести пропал мальчик, в третьем угнали скот, в четвертом лезгины сорвали обывательский пост, из которого только один человек успел бежать».
Вскоре же было получено известие «о громадных сборах в горах, делаемых Ших-Шабаном. Поэтому Белоканский гарнизон был усилен еще одной ротой под начальством майора Бучкиева, а Сергеев поспешил вернуться в Закаталы, чтобы сделать распоряжения по обороне области.
Критическая минута приближалась: сомнений в измене джарцев уже не оставалось и в Белоканы, как передовой пункт», дополнительно была направлена еще одна рота и майор Бучкиев «расположил свой отряд не в самой деревне, а в стороне от нее, в наскоро устроенном редуте, который по своему положению у выхода из гор являлся весьма важным укреплением». Столь же важная Муганлинская переправа через Алазань (находилась в Джаро-Белоканской же области и обеспечивала коммуникации русских войск с владениями России в Закавказье) также занята достаточно сильным отрядом, а в Закаталы потребовали два дивизиона Нижегородских драгун.
В Нижегородском полку «свирепствовала холера, повлекшая большую смертность, и командовавший полком после отъезда Андроникова майор Чеботкевич смог отправить в Джары только сборные эскадроны по 8 унтер-офицеров и 48 рядовых в каждом». Они под общей командой князя Баратова пошли форсированным маршем и когда прибыли в Джары, «огромное скопище горцев стояло уже невдалеке, в одном из урочищ за перевалом».
Из этого урочища расходились дороги на Закаталы, Белоканы и еще одно селение области, но по какой из них пойдут горские отряды, «ни один лазутчик не мог передать точных сведений. И генерал Сергеев был в полном неведении относительно планов Ших-Шабана». Сергеев был человеком на Кавказе новым (в смысле отсутствия опыта именно горской войны) и «идти на неприятеля через горные ущелья и леса ему казалось опасным: он предпочел выжидать нападения на плоскости. А новый пророк между тем уверял, что твердо надеется на успех, и при появлении его русские, не сделав и выстрела, оставят область». Первая стычка произошла 17 июня – «грузинский разъезд был встречен лезгинской конницей, окружен и захвачен в плен». Из семнадцати милиционеров (горская милиция – иррегулярные воинские формирования) спастись не смог ни один. В тот же день к вечеру часть неприятельских сил заняла высоты над самими Белоканами, и из Белоканского редута была видна масса костров на соседних горах. Но в течение двух последующих дней ни с неприятельской стороны, ни с нашей «никаких решительных действий не предпринималось».
19 июня главные силы Ших-Шабана спустились с гор, но, оставив в стороне редут, двинулись на Катехи. Для наблюдения за ними был послан казачий полк, а «дивизиону Нижегородцев было приказано расположиться за ними в качестве резерва». Казаки дошли до Катех, заняли их и прошли дальше, но там, в ущелье, были атакованы и разбиты наголову.
Нижегородцы вообще не смогли «дать казакам помощи: они стояли так далеко от места катастрофы, что даже не слышали выстрелов и не видели неприятеля».
Эта наша неудача «подняла дух неприятеля, но вывела генерала Сергеева из выжидательного положения и он решил атаковать Катехи. И войска уже шли в этом направлении, когда прискакал новый гонец с известием, что Шабан покинул Катехи и уже штурмует Белоканский редут. Сергеев был вынужден повести отряд вместо Катех назад в Белоканы». Нижегородцы пошли в авангарде.
Беспокоясь «о судьбе малочисленного гарнизона Белоканского редута, все понимали, что надо торопиться, но как назло пошел проливной дождь и наступила ночь, горные ручьи вышли из берегов, и по дорогам образовалась такая грязь, что отряд продвигался вперед» буквально на ощупь. На рассвете, уже приближаясь к Белоканам, Сергеев приказал сделать пушечный выстрел, чтобы ободрить гарнизон, – и «выстрел этот, услышанный осажденными, дал им надежду на скорое спасение».
Но когда отряд Сергеева поднялся на последнюю высоту, он увидел концовку жаркого боя: «опустевший аул Белоканы и тут же, в стороне от него, редут, еще в облаках порохового дыма, от которого в разные стороны разбегались остатки лезгин».
Руководил защитой Белоканского редута, передового оплота Джаро-Белоканской области – а она занимает одну из блистательных страниц в летописях Кавказской войны – майор Бучкиев, уроженец Кахетии. «Он хорошо знал дух и нравы азиатских народов и приказал своим ротам молча, без тревоги стать в ружье и спокойно выжидать приближение неприятеля.
Впереди всех, с зеленым знаменем в руках, на белом коне ехал сам Ших-Шабан. Тишина в редуте обманула его и он, обернувшись назад, сказал: «Смотрите, пророчество мое начинает сбываться». И вся масса с гиком тысячи голосов ринулась на укрепление.
Шабан со знаменем в руках первым подскакал ко рву и, спрыгнув с коня, с размаху воткнул его в землю. Моментально зареяли вокруг него и все остальные знамена. И тогда с редута загремела бешеная пальба, и укрепление потонуло в густых клубах дыма.
Лезгины были поражены внезапностью и часть из них повернула назад. Другие кинулись на вал, но, встреченные штыками и прикладами, были отбиты и сброшены в ров. Опасаясь бежать по открытому полю, они засели в густое просо и, дождавшись ночи, уже ползком и поодиночке, выбирались из-под наших выстрелов.
Отбитое с большим уроном скопище остановилось, однако же, в виду укрепления. С вечера до полуночи оттуда слышался скрип бесчисленных арб, тянувшихся в неприятельский стан, и в редуте догадывались, что это жители свозили бревна, хворост и камни – все, что было необходимо для укрепления лагеря и осады редута.
Лезгины обратили арбы в передвижные мантелеты (щит из деревьев или бревен, используемый при осаде крепостей; для огнеупорности и прочности обтягивается сырыми кожами и набивается шерстью животных, бревнами, фашинами и т. п.) и уже за полночь под их прикрытием вновь двинулись к редуту. Несколько раз кидались они на штурм и каждый раз, встречая отпор, откатывались назад. А когда начался рассвет и по горам раскатился далекий пушечный выстрел, стало ясно, что к осажденным идет сильная помощь».
Потом Сергеев докладывал командованию, что находившиеся в редуте две роты Ширванского и рота 41-го Егерского полков с майором Бучкиевым «в течение двенадцати часов, не сходя с валов, дрались с неимоверным присутствием духа. При осмотре редута я лично удостоверился в доблести гарнизона, так как вся земля против двух фасов, на которые неприятель бросался несколько раз, была покрыта вражеской кровью, еще теплой и дымящейся».
Добавим, что в «Сборнике сведений о потерях Кавказских войск во время войн 1801—1885 гг.», составленном генерал-майором А.Л. Гизетти по документам, хранящимся в Кавказских военных архивах, указано, что «во время блокады и штурма горцами укрепления Белоканы 21-го и 22-го июня 1830 г. из нижних чинов убит 1, 12 ранено, а из офицеров ни одного не ранено и не убито».
Майор Бучкиев был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени и закончил службу генерал-майором. Вообще этот старинный грузинский род дал русской армии трех генералов, а автором «Истории 44-го Драгунского Нижегородского полка» генералом Потто была написана книга «Фамилия Бучкиевых в столетнем служении ее России».
Портрета майора Д.И. Бучкиева нам найти не удалось, но мы публикуем здесь портрет другого известного генерала из его рода – он по достоинству займет здесь свое место.
… Следующий бой произошел 1 июля и по мнению командования он подавил начинавшееся восстание. Нижегородцы были отпущены домой, и вернувшиеся в Караагач походные дивизионы застали там уже нового командира полка подполковника Доброва.
Источник: Потто В.А. История 44-го Драгунского Нижегородского полка / сост. В. Потто. - СПб.: типо-лит. Р. Голике, 1892-1908.