Ностальгия россиян по 2016 году — не бегство от взрослой жизни, а попытка вернуть ощущение легкости и спонтанности, когда фото в соцсетях загружались не ради лайков. Об этом «Газете.Ru» рассказала доцент кафедры психологии труда и психологического консультирования Государственного университета просвещения Екатерина Булгакова. «Тренд «Мой 2016» — не просто игра в ретро, а симптом усталости от нынешней цифровой реальности и попытка перезапустить собственную идентичность в соцсетях. Тренды нулевых и 2010‑х начали возвращаться в 2026‑м именно потому, что пользователи ищут не нового визуального эффекта, а утраченного чувства живости и «человечности» онлайн‑опыта. Во‑первых, «мой 2016‑й» работает как коллективная автобиография поколения миллениалов и старших зумеров. Архивное селфи, студенческие фото, первые съемки, «наивный» стиль — и короткий комментарий о том, какими мы были «до» выгорания, бесконечной саморефлексии и давления продуктивности — это не нарциссическое «посмотрите, как я прок
Ностальгия россиян по 2016 году — не бегство от взрослой жизни, а попытка вернуть ощущение легкости и спонтанности, когда фото в соцсетях загружались не ради лайков. Об этом «Газете.Ru» рассказала доцент кафедры психологии труда и психологического консультирования Государственного университета просвещения Екатерина Булгакова.
«Тренд «Мой 2016» — не просто игра в ретро, а симптом усталости от нынешней цифровой реальности и попытка перезапустить собственную идентичность в соцсетях. Тренды нулевых и 2010‑х начали возвращаться в 2026‑м именно потому, что пользователи ищут не нового визуального эффекта, а утраченного чувства живости и «человечности» онлайн‑опыта. Во‑первых, «мой 2016‑й» работает как коллективная автобиография поколения миллениалов и старших зумеров. Архивное селфи, студенческие фото, первые съемки, «наивный» стиль — и короткий комментарий о том, какими мы были «до» выгорания, бесконечной саморефлексии и давления продуктивности — это не нарциссическое «посмотрите, как я прокачалась», а попытка вернуть вайб легкости и спонтанности, когда интернет ощущался пространством игры, а не KPI по охватам», — пояснила Булгакова.
Кроме того, по словам психолога, 2016 год переживается как «прайм-эра» живого интернета. Тогда алгоритмы еще не так жестко определяли, что мы увидим в ленте соцсетей, блогерство только формировалось, а контент был неровным, но очень человеческим.
«Сегодня, на фоне «мертвого интернета» — AI‑контента, бот-активности и бесконечного думскроллинга — возвращаться в 2016 значит психологически выйти из ощущения цифрового перенасыщения и тревоги. Архивные кадры становятся своеобразной терапией стабильности. Ностальгия завязана на узнаваемой эстетике. Чокеры, скинни, Converse, кислотные фильтры, первые маски в Snapchat — все это легко считываемые маркеры «тогдашнего» стиля. Сегодня они перезапускаются: «маски в тиктоке» и «старые» пресеты имитируют тот визуальный язык, чтобы буквально телесно вернуть ощущение другой, менее геймифицированной эпохи соцсетей. Наконец, флешмоб «2026‑й — это новый 2016‑й» встраивается в более широкий тренд «Великой перезагрузки мемов», когда пользователи сознательно откатывают культуру назад — от метаиронии и цинизма к «тупым», абсурдным, но искренним шуткам. Это способ вернуть себе контроль: если реальность меняется слишком быстро, люди возвращаются туда, где правила еще понятны. В этом смысле ностальгия по 2016‑му — не бегство от взрослой жизни, а попытка вдохнуть жизнь в пластиковый мир», — заключила Булгакова.
_______________
📢 Самое важное в одном месте — «Газета.Ru» теперь и в MAX.