Из мемуаров Шевалье,
любимого малыша Антуаннетки, брата и соратника императора Франции Бони, наследника всего-всего и самого прекрасного поросенка на свете. Хрю!
Маленьким быть хорошо. Можно сказать, замечательно. Что простят существу маленькому и беззащитному, большому и самовластному не забудут во век. Не знаю, что это Боня переживает, все у зеркала крутится, пыжится и в ботинки вату подкладывает, а мне от моего росточка одна только польза вышла.
Дело было под Кёнигсбергом. Нахрюкался я. Самым постыдным образом. И казалось бы, чего только мы с гусарами не переживали вместе, а тут сломался. Как на коленочки становился перед лоханкой с коньяком помню, а как меня поднимали уже нет. Даже на Поню залезть не смог. Лежал себе во дворике на травушке, ну просто античный герой на поле брани. Треуголочку снесло, мордочка в земле, ни жив, ни мёртв. Только храп один. С меня, говорят, потом Лев Толстой смерть Андрея Балконского писал. Вон оно как.
Но я отвлёкся. Пользуясь тем, что был я не в ажуре, ушлый Бонька без меня вошёл в город. А меня нянюшка Мюрат ближе к вечеру на руках внес. И тут, значит, финтифлюшка вышла. Держит меня Мюрат, пыхтит, а из дворца Луизка выходит. Поправлюсь, Луизка она для меня конечно, а для всего прочего плебса её королевское величество Луиза Прусская. Это была наша первая встреча, а потому Луизка ни малейшего понятия не имела, кто перед ней.
- Ой, а кто это у нас такой маленький? - спросила она, склоняясь надо мной.
А надо сказать, что к моменту подхода к Кёнигсбергу успел я свести приятное знакомство со многими европейскими кухнями. А потому держал меня Мюрат низко, ручки его криворучки устали. Вот и Луизке наклоняться пришлось. И как кстати! Врут портреты, рисуя белую немощь. Посмотреть там было на что. Я аж хрюкнул от неожиданности.
- Ой, он плачет! Бедняжечка, хочешь марципанчик? - и она затрясла перед моим пятачком невесть откуда взявшейся конфеткой.
Я конечно подкуп едой одобряю. Но в тот момент я смотрел совсем не на марципанчик, а на колыхающиеся складки её платья идущие от плеча до талии. Ох, эти складочки! Я даже облизнулся!
- Хочет! Он хочет!
Ещё бы не хотеть. Меня Бонька в бордель с самого Парижу не пускал, после того, как я им с Джозесвинкой все интимное свидание обломал. Даже в лагере к маркитанткам ни ногой, и велел Мюрату играть мне отбой в детское время.
Я ему, конечно, уже отомстил. Отослал в Париж записку, мол, не могли бы императору прислать ртути* для решения интимных проблем, да побольше. Да адресом маленько промахнулся. Вместо доктора Фурье отослал Джозесвинке. Думаю, теперь бонькин целибат подольше моего будет.
Но я отвлёкся. В общем, чем больше Луизка трясла своими марципанчиками, тем больше я похрюкивал и радовался. Правда марципанчики потом у меня в животике колом встали и никак не желали в трюфеляльки превращаться, но оно того стоило.
Вот с этого дня не жизнь у меня стала, а сказочка. Луизка взяла меня под своё шефство. Нянюшка Мюрат только того и ждал, что бы сбагрить меня побыстрее. Боньке тоже не до меня было. Сперва его дипломатия занимала, а потом письма Жозесвинки, которые потрепали ему пух на попе почище, чем русские при Бородино. В общем, в кое-то веки малыш был предоставлен самому себе. А заодно всей прекрасной половине прусского двора.
Ох, что за жизнь! Каждый день новый костюмчик, то и дело марципанчик. Особенно мне игра в прятки нравилась под дамскими кринолинами. Фрейлины носятся, визжат, а я на четверенечках от юбки под юбку, все коленочки истер. А под конец вечера хоть иконы выноси - сперва фрейлины в четыре руки в ванночке моют, а потом Луизка наклоняется и в пятачок целует.
Я грешным делом даже задумался - а может быть ну его императорскую корону? Останусь в Пруссии Луизкиным "кляйнес швайхенем". Не знаю, что это значит, но звучит не хуже, чем "маркграф".
А потом осечка вышла. Трубы у меня погорели. Так долго вина я не пил разве что после загула с Ржевским. Тогда я накуролесился настолько, что не то, что на лишение дипломатической непрекасаемости хватило бы (чем, собственно и воспользовалась Джозесвинка, надрав мне хвостик-кудряшку аж до алого румянца), но и на пару сроков в Бастилии. Вот я и сорвался. Пока Луизка с дамами плясали на балу, я разжился ключиками от винного подвала, и, никем не замеченный проник внутрь.
Как проникал, помню. Как вскрывал бочку тоже. А потом провал. Помню только, как открылась дверь, кто-то сдавленно охнул, а затем, точно из ниоткуда, появилась изумленная Луизка.
- Что это, Фифи?! - патетично взвизгнула она, заламывая белые рученьки.
- Формальное свинство, - хрюкнул я и рухнул обратно в винную лужу.
____________
*- ртутью лечили сифилис
©Энди Багира, 2026 г.
Вы уже влюбились в этого очаровательного нахалюгу? Ставьте лайк, подписывайтесь на канал, и точно не пропустите продолжение приключений Феденьки в деревне и при версальском дворе;)