Вчера
1
8 мин
«25 рассказов», книга, в которой все рассказы, как на подбор умные и поучительные.
Этот рассказ надо прочитать всем родителям, чтобы в их семье не случилось такой же беды. А развели эту беду плохими книгами. В них, будто о чём-то хорошем, знай, пишут вредители литературы об этих «нетрадиционных». Но они же больные, так и надо о них писать. И так написано в рассказе Татьяны Чекасиной.
СПАСАТЕЛЬ
Рассказ
– Вы тут работаете? – глядит она (имя Настя) на плакат: «Спасение на водах». – А меня спасёте?
– А вы думаете заплывать?
– Уже заплыла.
Молчание, неловкое для троих:
– Не умею. Но как-то приятели толкают с волнореза, и я плыву пятьдесят метров до берега. На плаву держит дыхание (оно – хотение).
– Утром проверим, – обещает Игорь.
– С нами спасатель!
– Да никого он не спасёт, он переводчик с французского на матерный.
Дама: ха-ха (ненатурально).
У Игоря – аура, попадая в которую, теряют ум. Эта тонет. Уверенная с виду, но внутри не девочка даже, а кукла. Виртуальная плотность воздуха, будто провода в одном направлении: от неё к нему. И на нём невидимая арматура рвётся. Но она ремонтирует. И этот, наверное, её любимый, в силках, в паутине, в неводе, но для него слабоватом. Она одновременно и подчинённая, и подчиняющая, робот, решивший управлять живым. С виду декоративно-юная дамочка, вроде японской принцессы, а внутри – путник в ранах и ушибах.
И Антон путник, удалось выйти на огонёк. У озера Слепых. В комнате и на веранде книги, которые давно не читает, спасательный круг. Долго не кидали с корабля судьбы. Пловец уж на дне, но наконец-то выплывет.
Эти двое уходят в другую половину. Антон допивает из горлышка водку.
Опять грёза: птицы клюют падаль на холодном пустом берегу.
День ясный, с волной.
Накрашенная Настя у воды. Не плавает. Говорит для ликвидации паузы и, не отрываясь от ориентира, – головы на воде.
– ...Пойду вплавь! Но с тем, с кем не побоюсь глубины: я жду моего спасателя.
Игорь выходит на берег, она очарованно замолкает. У него покривленные рахитом ноги, узкие бёдра, а торс античных богов, да и бел, как мрамор.
Плюхается между ними, прохладные руки крыльями сушит на их тёплых плечах:
– На тот берег, кэп?
На том берегу рынок, ларьки, на корте игра в футбол. Ресторан в бывшем клубе с колоннадой, «бистро» на брёвнах, а пивбар сварен из труб. Казино в бетонной трансформаторной будке с черепом: «Не входи, убьёт!»
Пацаны могут угнать моторку, и он никуда от этой ценности. В магазины ездит не водой, автобусом. Он в тёмных очках. Модная трёхдневная щетина.
В июне отдыхает тут семья военного (бывшего сослуживца отца). У них ребёнок, мальчик девяти лет. Родители не против ныряний с аквалангом. Зацепился плавками на дне. Антон ныряет и ныряет… Поднял, но… «Прибежали в избу дети...» Недаром видение: что-то клюют птицы у кромки воды. Утопленник «навещает», «стучит у ворот». Был и накануне глуповатой телеграммы Игоря.
ТАТЬЯНА ЧЕКАСИНА – НАРОДНЫЙ ПИСАТЕЛЬ, ПРАВИЛЬНО ПИШЕТ О МНОГИХ ПРОБЛЕМАХ
– Вы и вправду спасатель? – оглядывают надпись на борту две какие-то штучки, – ... или это название лодки?
– И «вправду», и название.
А вот и Настя с Игорем, с продуктами:
– В море, кэп!
– Ой, а вы на тот берег?
У одной крупный лик и такие же формы. У молоденькой мордочка мопса. Круглый роток двигается (непонятно: леденец там? Не жвачка). Настя окатывает её молчаливым презрением, но кивает немолодой подружке, оказавшейся матерью.
– Что вам там надо? – Антон не готов их брать на борт, – санаторий закрытого типа на ремонте.
– Мы бы хотели в дикое место, – говорит немолодая.
Игорь неотрывно ловит момент проталкивания следующего леденца. И они наполняют лодку и плывут. В итоге не куплен бензин.
Девушка-мать: «Только рядом с мотористом», с Антоном. Настя на килю: японец, готовый к харакири. Игорь с девушкой-дочкой на центральной скамье, будто им грести вдвоём в неведомом направлении. Но мотор гудит, а вёсла на полу лодки.
Приплыли.
– Меня один грузин научил, (ох, и шебутной был парняга), – суетится у мангала девочкина мать.
И про армянина, турка, караима… Эти «шебутные парняги» её многому научили. Повидала их на том не «диком» берегу. В посёлке Слепых – главное выйти на берег, а там как выйдет.
Эти две едят. Мамка и пару-тройку рюмок опрокидывает. Её ребёнок молчалив, но работает ртом. Теперь-то нет вопроса: там халявный шашлык.
Выпито, съедено. Мать велит везти их обратно. Антон говорит, что он им не Харон.
– До автобуса доведу, – Игорь активен: – Вы идите…
Дамы вдоль двух заборов, а он к домику (дверь видна с берега, а окна нет).
– Ca finira mal, – ухмылка Антона.
Девицы удаляются. Вдруг в конце прохода рядом с ними ловкая фигура: сумка на плече.
Автобус ушёл.
Налетел ветер, окреп. Едва заварил чай, глюкнуло электричество.
Настя рыдает.
– У девки лёгкая форма синдрома Дауна, эти зубы вперёд, – Антон ей в утешение.
– Да, и другая дебилка. Хотела найти то, с чем он родился: лёгкость в общении.
– Я и теперь ищу. Я ищу, он дышит. Уходит, когда захочет: прилив-отлив...
– Вдох-выдох. Не могу! Будто перекрыт кислород!
А ветер играет «кровлей обветшалой»!
Она вдруг:
– Мне Игорь говорил о вашем давнем споре. Об уфологической подоплёке возникновения цивилизации.
Ага. Болтовня с целью увлечь, притупить боль. И отомстить. Да, и вернуть. Спасатель необходим. Ради неё он уйдёт на глубину, выловит и оживит. И тогда она узнает любовь, напишет новые стихи (она поэтесса). Неплох лодочник, интеллектуал, а с виду шкипер загорелый.
– Нет, цивилизация не от вмешательства инопланетян. Ваша концепция о психологии? – она не ревёт: тот любовник улепетнул (и это нормально!), нынче, пожалуй, будет другой.
Его глаза ей не видны, хотя тёмные очки сменил на простые.
– Мне импонирует именно ваша концепция.
«Аппаратура»: датчики, как щупальца, кабели, шнуры, недавно оборванные, расположились вокруг.
– Главный двигатель энергии древних греков: рабы – в рабстве, тётки – в гинекее...
– ...но я о другой направленности полового влечения, – напоминает Антон, и кабели исчезают.
– О, Игорь! У него… деталь интимного характера.
Допингов, кроме чая, нет, но «уплыла» не только дальше волнореза, но и за буйки. Отклика на «деталь» нет.
– Ох... Мне, ей богу, померещилась Вероника. Она знает Игоря, как я. Но ведь это вы, Антон, переводчик, спасатель. Будет свет?
– Врубят, да поздно, – двусмысленный ответ, – ветер мог оборвать электропроводку.
Он уж втянут и готов ей выдать на тему Вероники:
– Как вам известно, я перевёл одного психа с «французского на матерный». Порнография. В то время фанатировал памятной вам теорией «формирования культуры и прогресса от психосексуальных факторов с ориентацией на андрогинность». «Новая вера» держалась недолго. Как-то мы с Игорем напились у меня на даче в бане и решили закрепить теорию практикой (он предложил). Но чуть не набили друг другу морды и – в деревню на поиски баб. Вышли на паперть. Церковь ремонтируют двое монахов. Мы им наполняем раствором вёдра... Это был «знак». Теорию отверг, и более не делаю попыток к практике. Нормальный не будет гомиком. Ни в какие «хромосомы» не верю, ни в какую «другую» ориентацию. Два вида ориентированных: от внушения и от болезни. Прав один уролог, который объясняет эту «ориентацию» массажем. Его пациенты с больной простатой умоляют продлить «лечение». Вторую книгу не стал.
Брякает на берегу разбитое корыто.
– Мангал, – определяет он. – А Игорь… Ближе человека не было. Когда он исчез, я приехал сюда топиться (мой отец – комендант на этом берегу). Но больше не тянет на дно. Друга можно любить вполне невинной любовью, что непонятно гомикам. И у нас с вами любовь к одному объекту. Я переболел, а то мерещился, как ребёнок, который утонул.
У него круг спасательный – книги: Пушкин, Толстой, «Новый завет».
– …Но когда напьюсь, утопленник «стучится» не «у ворот», – в веранду: – Ногтем по стеклу: – та-та-та (медленно и тихо) и громко в более быстром темпе: та-та-та, та-та-та!
Настя – ногтем: та-та-та и… та-та-та, та-та-та!
Ветер играет на разнобарабанной установке: жестью плохо укреплённых водоводов, надорванным толем крыши, волнами, которыми ударяет в металлические быки дамбы. Какие-то три часа непогоды, – и озеро, как штормовое море.
– Я – алкаш, Настя.
– А я! – в ответе нет уловок с опутыванием. – Белуга, оглушённая динамитом «демократии». Маленькую книжечку: «Вирши некрофилки» в девяносто пятом могли номинировать на этого «бру-кукера». Миновала гадкая награда. Вы, говорите: алкаш. Я-то наркоманка. Эти «вирши» под марихуану. Купить тогда, как хлеб, у метро «Дзержинская». Но трупные детали не придут в голову в нормальном состоянии! «Гниения гиеной выгрызаю твою уродливую плоть» и так далее. Говорил кто-то великий, что женщина в падении переплюнет любого мужчину. Нас использовали для пропаганды мёртвых книг «новой волны», нас, некоторых слепых интеллигентов русских (и я русская, хотя мой отец кореец). Нас кинули в помойку, объявленную «новыми ценностями». Но ценности одни. Древние, как мир.
Ночь отлетела в откровениях. Ветер стих.
– Спасибо вам за всё, за чай… Пойду к дороге на первый автобус.
– Ещё рано, я провожу вас.
– Нет! – мина восточного единоборца, готового выбросить руку или ногу в лицо противнику.
Она против него маленькая и, конечно, ей не ведомы приёмы каратэ. Видел её в купальнике: нежный фрукт. Но в мягкую игрушку вмонтирован электродвигатель – её характер, вдруг и разнесёт оболочку, для него неподходящую.
Из сумки выкладывает бумагу:
«Посвящается Игорю»
Она бродит у окон, скрипя гравием, Антон читает:
Только ты – и в профиль и анфас.
Только ты – страдание и праздник.
Что в тебе невидимое дразнит,
ну, ответь сегодня в этот час.
Только ты – мучительно вокруг.
Боже правый, и сама я вижу:
он не брат, не муж мне и не друг,
не любовник, а как будто ближе.
Только ты – к страданиям глухой.
Только ты – моя кокетка злая.
Кто же это, боже, предо мной?
Я уже не знаю.
Зазеркалье наше, цепь причин:
Оба мы его рабы и жертвы.
Einmall war der schöner Knabe Werter…
Ну, а после не было мужчин.
Гравий умолк. Антон выбегает. Вода вяло катит на берег. К дороге никто не идёт. А рядом с перевёрнутым мангалом, символом недавних жертвоприношений, кеды, майка, брюки... В голове: сa finira mal. Моторка мертва: он не купил бензин! Придётся ехать с канистрой в деревню Слепых. «На плаву держит хотение»...
Вода обожгла холодом.
У буйков её голова: как с гравюры Утамаро волосы – вверх. За них и вытащит. Панический клёкот раненой птицы. А «после Вертера ни единого парня»...
Он плывёт, она кричит.
И в какой-то миг холодное слепое озеро их жизни мелеет, и уготована им радость на светлом и высоком берегу.
СУПЕР-ЧТЕЦ
Такие нетрадиционные в любви не могут быть счастливыми. У них жизнь против естества. А противоестественно что: глотать яды, убивать себя, так и тут…