Глава I. Владычица.
«Хочу быть Владычицей Морскою! — кричала Старуха, и её голос, скрипучий и резкий, звенел в золотых кубках на столе. — Чтобы жить мне в Окияне-море, чтоб служила мне рыбка золотая и была бы у меня на посылках!»
Старик тяжело вздохнул и с грустью посмотрел на стражников у дверей. Оба они недвусмысленно поглаживали пальцами блестящие острия топориков.
«Будь по-твоему, Грозная царица», — ответил он с глубоким поклоном и, медленно повернувшись, направился к выходу. Стражники стояли неподвижно, самодовольно ухмыляясь ему навстречу. Старик осторожно протиснулся между их высоких крепких фигур и устало побрёл к морю.
К синему морю шёл старик, и с каждым шагом небо темнело, а ветер завывал в ущельях, словно предвещая беду. Он дошёл до самого края, где серая земля сменялась серым песком, а песок — чёрной, густой как смоль, водой. Море было неспокойно. Волны не пенились, а вставали тяжёлыми, маслянистыми холмами и с глухим рокотом обрушивались на берег.
«Смилуйся, государыня рыбка! — крикнул старик, едва слыша свой голос под вой ветра. — Опять моя старуха бунтует! Не хочет она быть царицей, хочет быть Владычицей Морскою!»
Вода у берега вдруг засветилась изнутри мягким, теплым сиянием, будто под ней зажгли фонарь. И выплыла на поверхность рыбка. Но не весёлая и живая, как прежде, а медленная, будто нехотя. Глаза её, прежде ясные, смотрели устало и покорно.
«Чего тебе надобно, старче?» — спросила она, и голос её прозвучал не в ушах, а прямо в голове у старика, тихо и печально.
Старик повторил нелепое желание, стыдясь каждого слова. Рыбка слушала молча. Когда он закончил, на море воцарилась тишина. Даже ветер притих. Рыбка лишь чуть вильнула хвостом, и по воде от неё разошлись круги, слишком правильные и долгие для обычной волны.
«Не печалься, старик. Будь свободен. Возвращайся к своей землянке и разбитому корыту. Там твой путь и твой покой», — сказала рыбка тем же тихим, внутренним голосом. И, не дожидаясь ответа, ушла на глубину, забрав с собой весь свет из воды.
Старик долго стоял, смотря на пучину. Потом, обуреваемый то ли страхом, то ли любопытством, отправился к дому.
Еще издалека он понял, что Царских палат больше не было. На старом месте, за покосившимся забором, стояла его ветхая землянка. А на пороге сидела старуха. Но не та, что час назад кричала в палатах. Платье на ней было хотя и простым, но чистым, без заплат и пыли. Сгорбленная спина спрямилась. А лицо… лицо было гладким и странно бесстрастным. И глаза — это пуще всего поразило старика — были как два глубоких омута. Холодные, пустые и бездонные, они смотрели не на него, а сквозь него, на море.
«Что, глупая, вся в пыли сидишь? Владычицей Морскою быть хотела!» — хотел было крикнуть старик, но язык не повернулся. Слова застряли комом в горле.
Старуха подняла голову. Шум прибоя и скрип льдин послышались в её голосе, когда она заговорила:
«Не смейся, старик. Я здесь только попрощаться. Посмотри на море».
Старик посмотрел. И сердце его упало. Синее море у горизонта поднималось. Не волна — нет. Вся толща вод, как гора хрусталя или как стена величайшей крепости, медленно и неотвратимо вставала с морского дна, заслоняя небо. Вода в ней была прозрачной и неподвижной. А в самой сердцевине этой невероятной водяной стены, уходя вершиной в низкие тучи, сияла башня. Она была сплошь вылита из золота, и солнце, пробиваясь сквозь водяную толщу, зажигало в её бесчисленных окнах и балконах такие блики, что больно было смотреть.
«Видишь? Моя Бродяжья Башня, из злата да из серебра — сказала старуха, и в голосе её впервые прозвучало что-то похожее на удовлетворение. — Этажей в ней видимо-невидимо. Считать я умею только до трёх, так что почитай — без счета. Иду туда жить. Прощай».
Она встала и не оборачиваясь пошла к морю. Старик осторожно последовал за ней. Когда старуха подошла к воде, волны у ног её стали застывать, становясь твёрдыми, как тёмный янтарь. Она ступала по гребню водяной стены, как по широкой дороге. А навстречу ей, из глубин, поднималась золотая рыбка. Плыла она медленно, как будто даже с опущенной головой, словно на привязи.
«Будь на посылках», — бросила старуха, не удостоив рыбку взглядом, и шагнула в сияющий проём у основания золотой башни.
В тот же миг водяная стена с грохотом, от которого содрогнулась земля, рухнула обратно в пучину. Море закипело и забушевало, смывая последние следы с берега. Старик в ужасе бросился бежать к своей землянке.
Когда вода успокоилась, башня всё так же стояла на дне, далёкая и недоступная, как затонувшая звезда. А в её верхних ярусах, в комнатах, которых тоже было больше трёх, поселилась новая Владычица. И была у неё в полном и безраздельном послушании золотая рыбка, чья воля отныне стала частью её воли, а древняя магия морских глубин — её игрушкой и орудием.
Глава II. Пророк из бездны.
В своей золотой башне, что звалась Бродяжьей, Владычица поначалу обустроилась с великим комфортом. Стены, выложенные перламутром, источали мягкий свет. Из кранов в покоях текли не вода, а сладкий мёд да хмельная брага. Шкафы, отворённые по её велению, ломились от парчи и соболей. И всё это появлялось по одному лишь её капризу, ибо золотая рыбка, находясь где-то в самом основании башни, в келье из чёрного коралла, безропотно исполняла каждую мысль своей повелительницы.
Но очень скоро Владычице наскучили и мёд, и парча. Смотреть из окна было не на что: лишь вечные сумерки морского дна, мелькание стай рыбешек, да медленные танцы гигантских водорослей. Никто не завидовал её богатству. Никто не падал ниц. Не перед кем было похвастаться. Вокруг была лишь немая, безразличная пустота морского дня.
И тогда в пустых, омутных глазах старухи вспыхнула старая, знакомая искра — обидная и едкая. Она вспомнила землю. Вспомнила, как соседи смеялись над её бедностью, как купчихи на рынке отворачивались от её дерюги, как сама жизнь на берегу была сплошной унизительной службой: стиркой, готовкой, ворчанием на нерасторопного старика. Теперь у неё была сила, чтобы свести счёты. Но не просто наказать обидчиков — этого было мало. Она жаждала, чтобы весь тот огромный, несправедливый мир, который она представляла себе как гигантский остров в бескрайнем океане, склонился перед ней. Чтобы все люди, от мала до велика, трепетали и поклонялись.
Однажды она вызвала к себе рыбку. Та явилась мгновенно, остановившись в дверном проёме. Её золотая чешуя потускнела.
«Слушай, рыбка — сказала Владычица, расхаживая по жемчужному полу. — Житьё здесь скучное. Хочу я, чтобы на берегу, на земле той, меня вспомнили. Хочу, чтобы узнали, что есть новая сила в море. Сила великая. Сделай так, чтобы на ближнем селении, где мы жили, нашлась бы какая диковина морская. Не просто раковина, а чтобы со смыслом. Чтобы люди ахнули».
Рыбка молчала. Но Владычица уже чувствовала лёгкое покалывание в кончиках пальцев — знак того, что магия работает по её хотению.
На следующее утро рыбак из селения, выйдя проверить сети, нашёл на песке невод, полный не рыбы, а отборных речных жемчужин, каждая величиной с голубиное яйцо. А в центре, на самом виду, лежала морская корона, сплетённая из кораллов и зубов акулы. Весть об этом разнеслась мгновенно. Старейшины говорили, что это дар. Но кому и за что — никто не знал.
Владычица, наблюдая за этим через магическую сферу из хрусталя, которую вырастила для неё рыбка, довольно хмыкнула. Но этого было мало. Люди удивлялись, но не падали на колени.
«Мало, — проворчала она. — Нужно знамение. Да такое, чтобы и попы креститься начали. Чтоб река вспять потекла или там… чтоб рыба с небес падала. Сделай!»
И в тот же день над селением пролился дождь, но не простой, а дождь из живой, трепетной сельди. А река, протекавшая рядом, замерла на три часа, и воды её стояли как стена, обнажив илистое дно.
В селении началась паника, а затем — благоговейный трепет. Заговорили о новом божестве, о гневе или милости морской. На берегу появились первые жертвенные дары: караваи, ткани, кувшины с молоком.
Увидев это, Владычица ощутила давно забытый восторг. Это было слаще мёда, дороже парчи. Власть над умами, над страхом и надеждой людей. И она решила пойти дальше. Она приказала рыбке явить голос. И в один из вечеров, когда на берегу собрался народ, из морской пучины донёсся низкий, гулкий голос, в котором слышался скрежет камней и шум водоворота:
«Слушайте, люди суши! Я — Голос Бездны. Я — Дыхание Окияна. На дне морском восседает новая Владычица, Мать Вод, Повелительница Приливов. Она милостива к смиренным и страшна в гневе своём. Несите дары свои к воде. Взывайте к имени её. И да обретёте вы покой под её взором!»
С этого дня всё переменилось. На берегу выстроили сначала часовню, а затем и целый храм из белого камня. В нём появился идол — женская фигура с пустыми глазами-омутками, вырезанная из морёного дуба. Жрецы, сначала самозваные, а потом и утвержденные Народом, завели толстые книги, куда записывали «откровения», которые Владычица нашептывала им по ночам через сны. Она научилась являть лики свои в бурлящей воде у причалов, в облаках над морем, в бликах на дне лунных дорожек.
Её власть и слава росли, как прилив. Уже не одно селение, а всё побережье, а затем и купеческие города в устьях рек слали ко Бродяжьей Башне (о которой знали лишь как о «Морском Престоле») дары: золото, вино, и даже юных рабов и рабынь. Она брала всё, но золото было ей уже не нужно. Ей нужны были поклонение, рабская преданность, страх. Она приказывала рыбке насылать шторма на корабли неверных и утихомиривать волны для тех, кто славил её имя. Магия, древняя и природная, сила самой жизни моря, теперь работала на поддержание гигантской, уродливой иллюзии — культа невежественной и злобной старухи.
А золотая рыбка в своей коралловой келье с каждым днём становилась всё прозрачнее, словно её собственная сущность, сама сказочная плоть, растворялась, уходя на поддержание этого наваждения. Она была уже не на посылках. Она была на привязи. И привязь эта туго обвивала не только её, но и всё море, и весь мир, который Владычица так жаждала покорить.
Глава III. Разломы в океане.
Слава о Морской Пророчице, Матери Вод, разнеслась далеко за пределы побережья. Цари и короли, наслышанные о чудесах, отправляли послов с дарами. Одни искали её милости для своих флотов, другие — предсказаний, третьи просто боялись. Храм у моря превратился в огромный город-святилище, где денно и нощно курился фимиам из редких смол, а жрецы в синих шелковых балахонах толковали каждую перемену волн как «слово Владычицы».
А в Бродяжьей Башне старуха, почти забывшая своё земное имя, услаждала свою темную душу созерцанием. Через хрустальную сферу она наблюдала, как целые народы склоняют головы перед её призрачными ликами, и это опьяняло сильнее любой браги. Она уже не просто желала поклонения — ей требовалось, чтобы весь мир признал её основой бытия. Чтобы сама реальность склонилась перед её капризом.
«Рыбка! — повелевала она, и её голос, усиленный магией, звучал теперь по всей башне, не нуждаясь в крике. — Эти горные короли смеют слать мне рубины? Рубины — это камни суши, это презрение! Пусть их горные реки текут вспять три дня! Пусть на их вершинах расцветут морские лилии!»
И рыбка исполняла. Магия, некогда служившая для гармонии и чуда, теперь грубо и насильно перекраивала мир. Горные реки, повинуясь не закону тяготения, а яростной воле старухи, начинали бить вверх, к своим истокам, заливая долины. На каменных пиках, где лишь орлы гнездились, вырастали призрачные, полупрозрачные сады кораллов и водорослей, которые через час рассыпались в солёную пыль. Реальность морозилась и плавилась, пытаясь угодить новой богине.
Но мир — не глина. Он сопротивлялся. Первые безобидные странности сменились пугающими аномалиями.
Рыбаки стали привозить улов, который нельзя было назвать рыбой. Существа с глазами-жемчужинами и плавниками из папоротника, с телами, наполовину состоящими из воды, которая не вытекала. Они таяли на воздухе, оставляя лужу и запах гнили. Птицы, пролетая над морем, вдруг падали замертво, будто забыв, как летать, а их перья покрывались мельчайшей морской солью. В прибрежных деревнях родился ребёнок с глазами, как у каракатицы — чёрными, без белка, и он плакал слезами, настолько солеными, что они сразу же обращались в мелкие белые камушки.
Самое же страшное творилось с самим морем. Оно начало забывать свои законы. В одном месте прилив приходил по шесть раз на дню, сбивая с ритма Луну. В другом — вода у берега становилась густой, как кисель, и в ней нельзя было утонуть, но и плыть тоже. Моряки рассказывали о «мёртвых зыбях» — участках океана, где волны вздымались вверх ледяными, хрустальными статуями, застывшими навеки. Пространство моря, его самая суть, трещало по швам, не выдерживая постоянного насилия чужеродной, эгоистичной воли.
В самой башне тоже стало неспокойно. Лестницы вдруг вели не туда, куда вели вчера. Из двери в банный покой можно было выйти в библиотеку с книгами из мокрого песка. Зеркала показывали не отражение, а вид со дна — и в них иногда мелькала тень золотой рыбки.
Однажды Владычица, разозлённая вестью о бунте в далёком порту, где смельчаки свергли её жрецов, приказала наслать на город великую волну.
«Смой их, рыбка! Смой до последнего камня! Чтобы даже память о них растворилась в соли!»
На этот раз исполнение было… странным. Волна поднялась. Небывалая, тёмная как ночь, высотой с гору. Она двинулась на город, и ужас охватил жителей. Но, не дойдя до стен трех шагов, волна вдруг замерла. И начала не падать, а *раскрываться*. Как бутон чудовищного цветка. Вода распалась на миллиарды капель, и каждая повисла в воздухе, сверкая в лучах солнца, образуя хрустальный, дрожащий купол над городом. А внутри этого купола время остановилось. Птицы застыли в полёте. Дым из труб не двигался. Люди на улицах замерли в полушаге, с лицами, искажёнными недоумением и ужасом. Город стал живой, неподвижной картиной, заточенной в ловушку из остановившегося мгновения.
Рыбка не ослушалась. Она попыталась исполнить. Но её сила, искажённая и истощённая, уже не могла просто разрушать или создавать. Она могла только ломать. Ломать самые основы: связь причины и следствия, поток времени, твёрдость материи.
Владычица, наблюдая за застывшим городом в сфере, сначала разгневалась. Потом — задумалась. Её пустые глаза-омуты сверкнули холодным, безумным интересом.
«Что это, рыбка? — прошептала она. — Не послушание… Иное. Новое. Сильнее волны. Сильнее шторма».
И тут в её извращённом уме родилась новая, чудовищная идея. Если она может остановить время для одного города, то почему бы не изменить его ход для всего мира? Сделать так, чтобы сама Луна остановилась по её велению, и стала вечным символом власти для её врагов и для её слуг. Чтобы сама история переписалась, и она, Владычица, была бы вписана в её начало, в самую основу мироздания.
Глава IV. Лик на Луне.
В золотых покоях Бродяжьей Башни Владычица смотрела в хрустальную сферу. В ней мелькали образы из дальних земель: всё ещё находились дерзкие умы, сомневавшиеся в её силе. Они шептались в тавернах, что «Морская Пророчица» — лишь злой дух шторма, а не истинное божество. Их сомнения жгли её, как раскалённый песок.
«Мало им страха моей воды, — прошипела она, её пустые глаза-омуты сузились. — Мало им знамений на земле. Нужно знамение на самом небе. Чтобы каждый, кто посмеет поднять на меня взгляд, видел моё лицо и трепетал!»
Идея, чудовищная и величественная, окончательно созрела в её уме, не отягощённом знанием о звёздах и планетах. Мир для неё был плоским, а небо — синим потолком, к которому приколоты светильники.
«Рыбка! — грянул её приказ, заставляя дрогнуть перламутровые стены. — Яви мой лик на луне! Чтобы светописный рисунок мой был там, да чтоб хороша да мила была как давеча, когда в девках ходила! Пусть все злопыхатели мои, глянув на ночное небо, видят мой грозный взор и замирают от страха! И чтобы луна всегда была видна вся, круглая, как блюдо! А дабы лик мой виделся отчётливо… сделай так, чтобы луна приблизилась! Пусть станет размером с мой дворец! Исполняй!»
Внизу, в келье из чёрного коралла, прозрачная, почти уже невидимая рыбка содрогнулась. Последняя искра в её груди вспыхнула тревожно. Она понимала абсурдность и опасность желания. Она пыталась, как прежде, найти обходной путь, смягчить удар… но силы её были на исходе. Воля Владычицы, подкреплённая древним заклятьем «быть на посылках», сдавила её, как тисками. Сопротивляться было нечем. Оставалось лишь исполнить. Дословно.
И рыбка начала.
На небе, в ту самую ночь, полная Луна внезапно замерла. Она перестала плыть по небосводу, застыв неподвижной, ослепительно белой тарелкой. Потом по её поверхности поползли тени, складываясь в грубые, но узнаваемые для всех черты: крючковатый нос, тонкие, поджатые губы, и два огромных, пустых пятна на месте глаз. Лик Старухи, искажённый самомнением и злобой, смотрел на Землю.
Люди в ужасе попадали на колени. Но это было только начало.
Затем Луна… дрогнула. И стала расти. Она не просто казалась ближе — она физически приближалась, увеличиваясь в размерах с каждым мгновением. Скоро она заняла полнеба, превратившись в гигантскую, мертвенную сферу, испещрённую знакомыми морщинами и холодными омутами глаз. Свет её был неестественно ярок и холоден, он гасил звёзды и превращал ночь в странный, сизый день.
Но тут возникла новая проблема. Земля вращалась. И огромная, придвинутая Луна должна была бы скрыться за горизонтом. А этого Владычица не хотела. «Чтобы луна всегда была видна вся!» — вспомнились рыбке старухины слова.
И рыбка, уже почти не чувствуя себя, сделала последнее отчаянное усилие. Она остановила вращение Земли.
Во всем мире воцарился хаос. Страшный рокот, будто ломаются каменные столпы мироздания, прокатился по континентам. Реки выплеснулись из берегов, горы закачались, а могучий ветер, порождённый внезапной остановкой, сорвал крыши с домов и вырвал с корнем леса. Половина мира погрузилось в вечную, мёртвую ночь, а другая половина — в ослепительный день. Там, где ночь переходила в день, настало вечное утро. А там, где день только недавно подошел к концу, в местах где раньше проживала свою земную жизнь старуха-Владычица, установился вечный вечер, застывший под ликом Луны-чудовища.
Огромная и страшная, Луна теперь висела неподвижно. Но неумолимые законы мироздания не была отменены. Они лишь были насильно пригвождены волшебством. Масса Луны, притянутая так близко, словно невидимой рукой стала поднимать все с поверхности Земли. Океаны вздулись единым, неподвижным горбом, тянущимся к небесному соседу. Сама кора Земли стонала, готовясь разорваться. И сила притяжения Земли к Луне и Луны к Земле жаждала сбросить это натянутое, безумное равновесие.
Рыбка держала. Она удерживала Луну на месте, противодействуя всей мощи её огромного веса. Магические силы рыбки были тем самым волшебным гвоздём, вбитым в небесную твердь. Но с каждой секундой этот гвоздь вырывало. Последняя искра в её груди пылала, тратя на это противостояние саму её душу, её вошебную суть. Она становилась всё призрачнее, превращаясь из существа в силу, из силы — в усилие, из усилия — в тончайшую, звонкую нить.
Владычица в Бродяжьей Башне ликовала. Она смотрела в сферу и видела вселенский ужас на лицах людей, видела, как её гигантское лицо в небе становится центром мира. Её месть казалась ей совершенной.
А потом ликование сменилось недоумением. Башня затряслась. С потолка посыпалась золотая пыль. Вода в её покоях забурлила и стала уходить вниз, обнажая пол, — океан устремился в сторону Луны. Сквозь хрустальную стену она увидела, как со дна поднимаются гигантские пузыри и лопаются, как будто море закипает от ужаса.
«Что это? Что происходит?» — закричала она.
Но ответа не было. Связь с рыбкой, та самая нить послушания, вдруг стала тонкой, как паутина, и оборвалась. Она больше не чувствовала её присутствия. Только нарастающий, вселенский гул и грохот ломающихся скал.
В келье из чёрного коралла тусклая искра сделала последнюю попытку вспыхнуть. Не для исполнения. Для прощания. Потом она мигнула — и погасла навсегда. Прозрачное тело золотой рыбки растворилось, как крупинка соли в воде. Не стало ни рыбки, ни чуда, ни силы, удерживающей невозможное.
В тот же миг натянутая струна мироздания лопнула.
Притяжение небесных тел, более не сдерживаемое волшебством, схватило гигантскую, придвинутую Луну и рвануло её к Земле со всей яростью накопленной силы. Это не было падением. Это было схлопывание. Сближение двух тел, которое уже нельзя было остановить.
Небо раскололось. Ослепительный белый диск, испещрённый злобным лицом, заполнил всё. Он не падал — он приближался, смывая небосвод, гася солнце, становясь единственной реальностью.
Владычица успела лишь вскинуть голову и увидеть, как её собственное, многократно увеличенное лицо, в последний раз смотрит на неё с небес.
Текст содержит фрагменты, сгенерированные нейро-сетью.
Изображение сгенерировано сервисом "Шедеврум"