Стамбул утопал в бархатной синеве ночи. В покоях султана Сулеймана горели лишь несколько свечей, их трепетные языки пламени отбрасывали длинные, пляшущие тени на стены, украшенные изразцами. Повелитель мира стоял у окна, глядя на спящий город и серебряную дорожку, что луна проложила по глади Босфора. Но видел он не это. Его взгляд был обращен в прошлое, в те дни, когда он был еще не грозным султаном, а молодым шехзаде, полным надежд и трепета.
В его памяти, словно нежный цветок, распустился образ Фюлане. Его первая любовь. Его весна.
Он вспомнил их первую встречу в саду Манисы. Он, молодой наместник, гулял среди роз, когда услышал тихий смех, похожий на звон серебряных колокольчиков. В беседке, увитой плющом, сидела девушка. Ее волосы цвета спелой пшеницы были заплетены в тугую косу, а глаза… глаза были словно два глубоких озера, в которых отражалось небо. Она не была ослепительной красавицей, но в ней была такая чистота, такая кроткая нежность, что сердце юного шехзаде замерло.
Это была Фюлане. Она не знала, кто он, и говорила с ним просто и открыто, без страха и подобострастия. Она рассказывала о цветах, которые любила, о звездах, за которыми наблюдала по ночам. Сулейман был очарован. В мире дворцовых интриг и строгих правил ее простота была глотком свежего воздуха.
Он привел ее в свой гарем. Валиде Айше Хафса-султан, его мать, отнеслась к ней с прохладной сдержанностью.
- Она слишком проста для тебя, сынок, — говорила она. — Твоя женщина должна быть скалой, а эта — полевой цветок. Первый же ветер сломает ее.
Но Сулейман не слушал. Он проводил с Фюлане все ночи. Он читал ей стихи, которые писал под именем Мухибби, и они были посвящены только ей. Он дарил ей не украшения, а редкие цветы, зная, что они для нее дороже всех изумрудов мира. В ее объятиях он забывал о бремени будущего, о тени своего грозного отца, султана Селима Явуза, чье имя заставляло трепетать весь мир.
Вскоре Фюлане подарила ему первенца — сына Махмуда. Сулейман был на вершине счастья. Он держал на руках крошечного наследника, своего сына, и видел в его глазах отражение глаз любимой. Он чувствовал себя всемогущим. Даже султан Селим, приехавший в Манису взглянуть на внука, смягчился. Грозный лев Османской империи, глядя на спящего младенца, лишь хмыкнул:
- Пусть растет воином, достойным своего рода.
Через пару лет родилась и дочь — Фатьма. Маленькая луноликая принцесса, такая же нежная, как ее мать. Дворец в Манисе наполнился
детским смехом и ароматом счастья. Сулейман думал, что так будет всегда. Его верный друг, сокольничий Ибрагим, часто видел его улыбающимся в те дни.
- Ты светишься, словно солнце, мой шехзаде, — сказал он однажды, когда они вместе наблюдали за тем, как Фюлане играет с детьми в саду.
- Это она мое солнце, Ибрагим, — тихо ответил Сулейман. — Она и мои дети.
Но слова Валиде оказались пророческими. Счастье было хрупким, как крыло бабочки.
Трагедия пришла внезапно, как зимняя буря. Эпидемия оспы, черной тенью накрывшая Манису, не щадила ни бедных, ни богатых. Маленький Махмуд, его сильный, здоровый мальчик, сгорел за несколько дней. Сулейман не отходил от его постели, держал слабеющую ручку, шептал молитвы, но все было тщетно. Его первенец, его надежда, угас на его руках.
Этот удар сломил Фюлане. Ее смех, похожий на звон колокольчиков, затих навсегда. Ее глаза, два глубоких озера, высохли от слез и стали пустыми. Она бродила по дворцу бесплотной тенью, прижимая к груди игрушки сына. Она почти не замечала маленькую Фатьму, словно вместе с Махмудом умерла и часть ее души, отвечавшая за материнскую любовь.
Сулейман пытался достучаться до нее. Он обнимал ее, говорил о будущем, о их дочери, но она словно не слышала. Полевой цветок был сломан. Ветер судьбы оказался слишком жестоким.
Смерть султана Селима Явуза и восхождение Сулеймана на престол стали для нее последним испытанием. Переезд в Стамбул, в огромный и шумный дворец Топкапы, полный чужих лиц и строгих правил, окончательно ее доконал. Она чахла на глазах. Лекари разводили руками, говоря, что ее болезнь не в теле, а в душе.
Однажды вечером Ибрагим, уже ставший Великим визирем, нашел Сулеймана в его покоях. Повелитель держал в руках маленький деревянный меч — единственное, что осталось у него от Махмуда.
- Повелитель, — осторожно начал Ибрагим, — Фюлане-хатун совсем плоха. Она зовет вас.
Сулейман вошел в ее комнату. Она лежала на постели, бледная и почти прозрачная. Но в ее глазах впервые за долгое время он увидел проблеск прежнего света. Она слабо улыбнулась и протянула к нему руку.
- Мой шехзаде…— прошептала она, все еще видя в нем того юношу из сада в Манисе.
- Я здесь, Фюлане. Я с тобой, — он опустился на колени у кровати, сжимая ее холодные пальцы.
- Я иду к нашему сыну… — ее дыхание было прерывистым. — Он ждет меня… Прости… что не смогла стать скалой… для тебя… и для нашей Фатьмы…
- Не говори так, — голос Сулеймана дрогнул. — Ты была моим светом.
Она закрыла глаза, и на ее губах застыла тень улыбки. Ее рука в его ладони обмякла.
…Сулейман отвернулся от окна. Луна уже скрылась за облаками, и Босфор стал черным, как бездна. Он был Повелителем мира, Падишахом трех континентов, но в эту минуту он был лишь мужчиной, потерявшим свою первую любовь и своего первенца. Он завоюет новые земли, построит величественные мечети, его имя будут произносить с трепетом и восхищением. В его жизнь войдут другие женщины, родится еще много сыновей. Но тот уголок в его сердце, где цвели розы Манисы и звенел смех Фюлане, навсегда останется во власти теней прошлого.
Ибрагим тихо вошел в покои, его шаги были почти неслышны на толстых коврах. Он увидел, как напряжена спина его повелителя, как сжаты в кулаки его руки, лежащие на резном подоконнике. Он не спрашивал, о чем думает султан. Он знал. Эти ночи, когда прошлое наваливалось на Сулеймана всей своей тяжестью, случались все чаще.
- Повелитель, уже поздно, — мягко произнес Ибрагим, подходя ближе.
Сулейман не обернулся.
- Иногда мне кажется, Ибрагим, что все, чего я достиг, — лишь плата за то, что я потерял тогда. Словно Всевышний забрал у меня мое маленькое, простое счастье, чтобы дать взамен весь мир.
- Не говорите так, мой повелитель. Судьба не торгуется, она лишь вершит предначертанное, — Ибрагим встал рядом, его взгляд тоже устремился на темные воды. - Я помню ее. Она была похожа на утренний свет. Тихая, светлая. И я помню шехзаде Махмуда. Он был бы таким же воином, как вы. В нем уже тогда чувствовалась ваша кровь.
Сулейман горько усмехнулся.
- Кровь… Эта кровь не спасла его от оспы. Моя власть не смогла защитить его. Моя любовь не смогла удержать ее.
Он наконец повернулся, и в свете свечей Ибрагим увидел в глазах повелителя не владыку мира, а человека, терзаемого болью.
- Мать была права. Она была полевым цветком. А я… я вырвал ее из родной земли и пересадил в каменный сад, где она не смогла выжить.
- Вы дали ей любовь, повелитель. Вы дали ей счастье, пусть и недолгое. Не каждый цветок рожден, чтобы цвести вечно. Некоторые дарят свой аромат лишь на мгновение, но этот аромат остается в памяти навсегда».
Сулейман подошел к своему столу и выдвинул потайной ящик. Внутри, на бархатной подушечке, лежала простая деревянная заколка в виде цветка жасмина. Единственное украшение, которое Фюлане носила постоянно. Он сам вырезал его для нее в одну из теплых ночей в Манисе. Он взял заколку в руку, гладкое, отполированное временем дерево сохранило тепло его воспоминаний.
- После ее смерти, — продолжил Сулейман тихим, глухим голосом, — я долго не мог смотреть на Фатьму. В ее глазах я видел пустоту глаз ее матери в последние месяцы. Я боялся, что и ее сломает этот дворец, эта жизнь. Валиде взяла ее воспитание в свои руки. Она хотела сделать из нее настоящую султаншу, сильную, несгибаемую. Скалу, а не цветок.
Он помолчал, возвращая заколку на место.
- Иногда я думаю, Ибрагим, что тот Сулейман, шехзаде из Манисы, умер вместе с ними. Он остался там, в том саду, под сенью роз, слушая смех, похожий на звон колокольчиков. А на трон взошел другой человек. Тот, кто научился прятать сердце за броней власти. Тот, кого теперь называют Кануни. Законодатель.
Ибрагим молчал, давая другу выговориться. Он знал, что эти редкие минуты откровения были для Сулеймана важнее любого совета. Это была не жалоба, а исповедь души, уставшей от вечного одиночества на вершине мира.
- Но тот шехзаде жив, повелитель, — наконец тихо произнес Ибрагим. — Он жив в стихах, которые вы пишете по ночам. Он жив в вашей любви к своим детям. Он жив в вашей справедливости к своему народу. Вы не потеряли его, вы просто научились быть и им, и султаном одновременно. Это и есть ваше самое тяжелое бремя и ваша величайшая сила.
Сулейман медленно кивнул, словно принимая слова визиря. Он подошел к столу, где лежали карты завоеванных и еще не покоренных земель. Его пальцы скользнули по пергаменту, очерчивая границы его необъятной империи.
- Ты прав, Ибрагим. Прошлое нельзя изменить. Но можно построить будущее, в котором память о них будет жить. Каждая мечеть, которую я строю, — это молитва за их души. Каждый справедливый закон — это дань той чистоте, что была в ней. Каждый мой шаг вперед — это шаг за них обоих.
Он глубоко вздохнул, и плечи его расправились. Боль не ушла, она просто снова отступила в самые дальние уголки его души, уступая место долгу. Взгляд повелителя вновь стал твердым и ясным. Тень юного шехзаде из Манисы скрылась за величественной фигурой падишаха.
- Приготовь все для завтрашнего совета, паша, — его голос вновь обрел властные, металлические нотки. — Нас ждут великие дела.
- Будет исполнено, повелитель, — поклонился Ибрагим и, пятясь, вышел из покоев, тихо притворив за собой дверь.
Сулейман остался один. Он бросил последний взгляд в окно. Ночь все еще была темна, но на востоке уже занималась тонкая, едва заметная полоска рассвета. Новый день вступал в свои права, требуя от него решений, силы и воли. И он был готов встретить его. Потому что даже самые длинные тени прошлого отступают перед светом восходящего солнца. И в этом свете, в памяти его сердца, вечно цвели розы Манисы.
Он глубоко вздохнул, и плечи его расправились. Боль не ушла, она просто снова отступила в самые дальние уголки его души, уступая место долгу. Взгляд повелителя вновь стал твердым и ясным.
Он невольно вспомнил своего отца. Селим Явуз, Грозный. Он никогда не говорил о своих чувствах, его сердце, казалось, было выковано из дамасской стали. Но однажды, уже будучи султаном, Сулейман нашел в личных вещах отца маленький, засушенный цветок, завернутый в шелковый платок. Чей это был подарок? О какой потере молчал этот железный человек, завоевавший полмира? Может, каждый правитель носит в себе такой же тайный сад, вход в который закрыт для всех, кроме теней? Может, в этом и заключается цена короны — в вечном молчании о том, что сделало тебя человеком, прежде чем ты стал символом.
Мысли его прервал тихий стук. Это была Валиде-султан. Она часто проверяла, горит ли свет в его покоях глубокой ночью. Она вошла, величественная и строгая, но во взгляде ее читалась материнская тревога.
- Ты снова не спишь, мой лев, — сказала она, ее голос был мягче, чем обычно.
- Думы о государстве не дают покоя, Валиде, — ответил он, не желая открывать ей истинную причину своего бдения.
Но Айше Хафса знала своего сына лучше, чем кто-либо. Она подошла к нему и положила руку ему на плечо. Ее рука была сухой и прохладной, но в этом прикосновении была вся сила их рода.
- Я знаю, о чем твои думы, Сулейман. Сегодня годовщина. День, когда не стало Махмуда.
Сулейман вздрогнул. Он и сам не отдавал себе отчета, почему именно сегодня воспоминания нахлынули с такой силой. Память сердца жила своей, отдельной жизнью.
- Она не смогла пережить этого, — тихо продолжила Валиде. — Я говорила тебе, что она слишком хрупкая. Не из упрека говорю, а из сожаления. Я видела, как ты был счастлив. И видела, как это счастье разбилось. Я хотела уберечь тебя от этой боли, но материнское сердце не может построить стену против судьбы.
Она обошла его и встала рядом, глядя в окно.
- Твой отец, Селим, да упокоит Аллах его душу, тоже знал потери. Он никогда не говорил о них, но я видела это в его глазах, когда он смотрел на тебя, своего единственного наследника, оставшегося в живых. Власть, Сулейман, всегда идет рука об руку с потерей. Чем выше ты поднимаешься, тем сильнее ветер на вершине. Он срывает тех, кто слаб, и пытается согнуть тех, кто силен. Твоя задача — не сломаться.
Сулейман молчал, слушая мать. Ее слова были холодны, как сталь, но в них была суровая правда жизни, которую она познала за долгие годы в стенах этого дворца. Она не утешала, она закаляла.
- Фюлане была твоей весной, — продолжила Валиде, и в ее голосе впервые прозвучала нотка тепла. — Она подарила тебе радость первой любви и счастье отцовства. Она научила твое сердце нежности. Без этого ты не стал бы тем, кто ты есть. Ты был бы похож на своего отца — великий завоеватель, но с выжженной пустыней в душе. Она оставила тебе бесценный дар, Сулейман, — умение любить. И оставила тебе Фатьму. Не забывай об этом.
Слова матери ударили в самое сердце. Он так часто думал о том, что потерял, что почти забыл о том, что осталось. Фатьма. Его дочь. Живое напоминание не только о горе, но и о том светлом времени.
- Ты права, Валиде, — выдохнул он.
- Я всегда права, — с тенью прежней властности ответила она, но тут же смягчилась. - А теперь иди спать. Империи нужен сильный и отдохнувший падишах, а не измученный тенями юноша. Прошлое нужно чтить, но жить нужно настоящим.
Она коснулась его щеки своей ладонью, мгновение задержав на ней взгляд, полный материнской любви и гордости, а затем бесшумно покинула покои.
Ее уход словно развеял последний туман скорби. Сулейман снова подошел к окну. Полоска рассвета на востоке стала шире, окрашивая небо в нежные, перламутровые тона. Это был цвет жемчуга, который он когда-то дарил Фюлане.
Он больше не чувствовал разрыва между шехзаде из Манисы и султаном из Стамбула. Слова Ибрагима и Валиде соединили эти две части его души. Он был ими обоими. Он был человеком, который помнил звон серебряных колокольчиков в розовом саду, и он был падишахом, на плечах которого лежала ответственность за судьбы миллионов. Одно питало другое. Его память о любви делала его справедливым правителем. А его долг правителя не давал ему утонуть в океане скорби.
Он закроет потайной ящик с деревянной заколкой. Он возглавит совет. Он поведет армии в новые походы. Он будет строить, править и судить. Но каждую ночь, глядя на звезды, он будет видеть два глубоких озера, в которых отражается небо. И в шуме фонтанов дворцового сада ему иногда будет слышаться тихий смех и топот маленьких ножек его первенца.
Тени прошлого не исчезли. Они просто перестали быть его тюрьмой и стали частью его души. Молчаливыми хранителями той весны, что навсегда осталась в садах Манисы.