Перемещающийся беспорядок
Меня зовут Алексей, но я уже плохо отзываюсь на это имя. Оно принадлежало тому парню, который жил в однокомнатной квартире на окраине Москвы, работал корректором в небольшом издательстве и мечтал написать роман. Тому, у которого были родители в Рязани, кот по кличке Маркиз и девушка Катя, вечно опаздывавшая на свидания. Тот Алексей исчез три года назад. Не пропал без вести. Просто перестал быть… постоянным.
Всё началось с вещей. Точнее, с их исчезновения. Проснулся как-то утром — а на кухне вместо моей старой синей кружки стоит глиняный горшок. Думал, Катя принесла. Оказалось, нет. Потом в шкафу появился мундир, пахнущий порохом и чем-то кислым. Не костюм, а именно мундир, с выцветшими галунами. Я в ужасе выбросил его в мусоропровод. На следующий день мундир висел на своём месте, а пропала моя любимая кожаная куртка.
Потом пошли звуки. Сквозь шум машин за окном начал пробиваться стук копыт по булыжнику и крики разносчиков. На секунду, на вдох. Сначала думал — померещилось, переутомился. Но «померещилось» стало нарастать, как снежный ком.
А потом… потом я исчез сам. Впервые.
Шёл с работы, наступил на крышку люка — и вместо осеннего московского асфальта почувствовал под ногами липкую, утоптанную грязь. Воздух ударил в нос: смесь навоза, дыма и неслыханной, дикой вони немытых тел. Я стоял на краю какой-то деревни. Деревянные избы, кривые заборы, куры. Мужик в лаптях и зипуне с невозмутимым видом тащил на плече борону. Он посмотрел на меня — на мой городской пуховик, джинсы и кроссовки — и перекрестился, забормотал что-то. Я увидел в его глазах чистый, животный ужас. Не перед инопланетянином, а перед чем-то нечистым, вышедшим из леса.
Я закричал. И очутился снова на улице, возле того же люка. Прохожие смотрели на меня как на сумасшедшего. У меня тряслись руки, и в ноздрях ещё стоял тот смрад.
Это был первый «скачок». За ним — другие. Они случаются без предупреждения. Никакой машины времени, никаких кнопок. Просто реальность… спотыкается. Как плёнка в старом проекторе, которая перескакивает на другой кадр. Иногда на секунду. Иногда на несколько часов.
Я уже не работаю. Какой из меня корректор, если текст перед глазами может поплыть и превратиться в старославянскую вязь? Я снимаю углом у старой одинокой женщины в тихом районе. Плачу за полгода вперёд, когда получаю контроль над собой. Денег хватает — однажды я «застрял» в 1993 году на сутки и, в панике, продал на «Горбушке» свои часы за бешеные по тем временам деньги. Принёс сюда, в настоящее, пачку купюр с Лениным. Они ещё действительны. Ирония.
Мой мир теперь — это калейдоскоп осколков, не связанных между собой. И это не экскурсии. Это кошмар наяву.
Я сидел в тёмном углу кабака где-то в XVIII веке, боясь пошевелиться, и слушал, как пьяные гусары спорят о дуэлях. Вкус дешёвой горилки до сих пор на языке — кислый и противный. Я лежал в воронке от снаряда под Сталинградом, и мальчишка-санитар с лицом, испачканным сажей и кровью, пытался затянуть мне жгут на совершенно здоровой руке, которой у меня не было в тот момент. Я видел, как на набережной Невы в 1916 году какая-то барышня в шляпке уронила в воду свою сумочку и заплакала — а через секунду её платье уже было в лохмотьях, а она сама толкала тачку с кирпичами на стройке, и в глазах не было слёз, только пустота.
Но самое ужасное — не страх. Не грязь и не опасность. А — бессвязность. Я — человек, чья жизнь разорвана на куски, не связанные причиной и следствием. У меня нет истории. У меня есть только эпизоды. Я не помню, как рос, а помню, как умирал от лихорадки в бараке на Колыме (но это был не я? или был?). Я не знаю, что стало с Катей, но помню лицо женщины в платке, которая в 1942 году поделилась со мной краюхой хлеба в бомбоубежище — и её улыбка для меня роднее, чем улыбка моей настоящей матери. Которую я, кажется, уже забываю.
Иногда я попадаю в будущее. Недалёкое. Стеклянные фасады, тихие электрокары, люди в масках-голограммах, которые не смотрят друг другу в глаза. Один раз я увидел на рекламном щите дату: 2048 год. И свою собственную, сильно постаревшую фотографию. Подпись: «Пропал без вести. Любая информация…» Я стоял и смотрел на своё лицо, изрезанное морщинами, которых у меня ещё не было. Почувствовал приступ тошноты. Значит, это не закончится. Значит, я так и буду метаться, теряя куски себя.
Жить в настоящем — это каторга. Здесь всё слишком резкое, слишком громкое, слишком быстрое. Звуки не фильтруются гулом эпох. Краски не приглушены дымом пожарищ. Люди смеются над ерундой и плачут из-за пустяков. Их проблемы кажутся мне такими… чистыми. Осязаемыми. Можно пойти и починить кран. Можно помириться с девушкой. Можно вылечить болезнь. У них есть последовательность. Завтра наступит после сегодня. А для меня завтра может наступить в 12-м веке.
Иногда я ловлю себя на мысли, что жду «скачка». Как наркоман ждёт дозу. Потому что этот мир для меня — пустыня. А там, в калейдоскопе, — жизнь. Ужасная, мучительная, но — насыщенная до краёв. Я начинаю ненавидеть эту тягу. Я — не исследователь. Я — мусор, застрявший в струях времени.
Единственное, что меня держит, — это запах яблок. Странно, да? Осенью, когда они лежат на рынках, я покупаю килограмм антоновки. Их запах — кислый, пряный, деревянистый — он один и тот же. В детстве у бабушки в саду. В том кабаке XVIII века (на столе стояла тарелка с мочёными яблоками). В Сталинграде, в подвале, где мы прятались (старушка отдала нам последнее — мороженое картофелину и два сморщенных яблока). В 2048 году я увидел вагонетку с идеальными, генно-модифицированными яблоками, но они пахли пластмассой.
Когда мир начинает плыть у меня перед глазами, когда из-за шума машин пробивается топот копыт, а из трещины в асфальте прорастает брусчатка, я закрываюсь в своей комнате, беру в руки яблоко и вдыхаю его запах. Изо всех сил.
Это моя единственная константа. Мой якорь в этом перемещающемся беспорядке, который когда-то назывался жизнью.
А завтра… Завтра я, возможно, проснусь от крика чайки и почувствую солёный ветер с Балтики. Или очнусь, сидя у костра в бескрайней степи, и услышу за спиной ржание лошадей. Не знаю. И уже почти не боюсь.
Просто беру яблоко. И жду, когда этот кусочек реальности снова отслоится, как старая штукатурка, открывая под собой другую стену. Такую же временную.