Зима в нашем Санкт-Петербурге нынче ой как хороша. Настоящая русская зима со снегом и морозом. Мы, россияне к этому привыкшие, особенно, те кто жили на Урале, а там нынче морозы и под минус сорок, так что для меня эти минус 15 в принципе, не так уж и холодно. Мужу Россия всем нравится, любуется и снежком, но есть такое, к чему он никак не может привыкнуть, но он честно старается.
Представьте себе типичного англичанина, который в своем Брайтоне считал зимой свитер и легкую куртку верхом суровости. Его русское приключение началось в декабре, и с тех пор его представление о холоде было пересмотрено, перепаковано и укутано в три слоя одежды. Есть вещи, к которым он, кажется, так и не сможет привыкнуть, как ни старайся.
1. К ритуалу облачения, напоминающему подготовку полярника.
Для моего мужа англичанина, живущего в теплых районах Англии «одеться» раньше означало накинуть ветровку. Теперь это многоступенчатая операция: термобелье (материя, в существование которой он раньше не верил), свитер, пуховик, напоминающий спальный мешок, шапка-«ушанка», делающая его похожим на доброго медвежонка, и шарф, который можно обмотать вокруг головы раз пять. Простой поход в магазин за хлебом теперь требует стратегического планирования, как вылазка на Эверест.
2. К сакральному значению правильной обуви.
Его изящные оксфорды, пережившие все шторма Ла-Манша, сдались в первую же неделю. Они не просто промокали — они, казалось, с ликованием впитывали в себя ледяную сырость и передавали холод прямо костям. На его обувь местные жители смотрят с жалостью и ужасом, словно он вышел на улицу босиком. Муж вскоре узнал, что существует целая вселенная «зимних» подошв, и его кожаные подметки в этой вселенной — символ безумия. Как же мне долго пришлось его уговаривать купить нормальные теплые зимние ботинки.
3. К лингвистическому феномену «теплых -10°С».
Его мозг отказывается принимать эту формулировку. В его картине мира «тепло» (warm) — это когда можно пить пиво на скамейке у причала. Здесь «тепло» означает, что снег слегка подтаивает на солнце, а не скрипит, как стиральная доска. Он ловит себя на том, что сам, глядя на градусник, говорит: «Ну что, сегодня вполне ничего, всего минус семь!» — и тут же пугается собственной трансформации.
4. К железобронебойной работе общественного транспорта.
Вид того, как трамвай, искрясь, пробивается сквозь снежную целинку, а бабушка с авоськами лихо обходит сугроб, повергает его в тихий трепет. Он вспоминает родной Брайтон, где снежный покров в пару сантиметров парализует весь город на сутки. Здесь же жизнь бурлит, невзирая на метели. Для англичанина это выглядит как коллективный подвиг, который все почему-то считают буднями.
5. К зимним забавам с оттенком экстрима.
Катание с ледяной горы на куске линолеума? Моржевание? Поездка на шашлыки в лес, когда за окном -15°C? Для его восприятия это сюжеты для фильмов о выживании. Для наших русских друзей — просто способ провести выходные. Его предложение «переждать непогоду в пабе» встречают понимающими улыбками, как детский лепет.
6. К вечному противостоянию «баня на улице, Арктика внутри».
Его организм сбит с толку этими перепадами. В квартире — тропики, батареи жарят так, что хочется выращивать орхидеи. На улице — вечная мерзлота. Вечный поиск баланса в одежде превращается в квест: раздеться — замерзнешь по дороге к машине, одеться — запаришься как овощ в маршрутке. А эти массивные подъездные двери! Чем герметичнее они хранят тепло внутри, тем сокрушительнее удар морозного воздуха при выходе.
Так что выйти в шортах, как в Брайтоне, у него не выходит, а он каждый раз пытается так сбегать утром до Пятерочки за свежим хлебом, и мне каждый раз приходится его убеждать хотя бы накинуть пуховик с капюшоном. Зато он постиг другую мудрость: русская зима — это не препятствие для жизни, а ее особый, суровый режим. Это про чай из самовара после ледяной прогулки, про невероятное сияние солнца на искрящемся снегу и про странное чувство товарищества с другими мешковатыми фигурами на улице. Но когда он видит, как местные подростки едят мороженое на морозе, он все так же покачивает головой и бормочет про себя: «Madness. Absolute madness». Старые привычки, особенно климатические, неистребимы.