Он разжёг очаг. Движения стали медленнее, осторожнее — будто наконец отпустило всё напряжение, и тело вспомнило про боль. Достал котелок, плеснул воды, поставил поближе к огню. Потом из сундука появился свёрток. Когда он его развернул, сразу поднялся тёплый, сытный запах. Внутри всё отозвалось пустотой.
— Садись, — сказал он, не глядя.
Я села за стол, руки всё ещё дрожали. В мою миску налили густой похлёбки, рядом поставили кружку. Вода была тёплой, с лёгким привкусом трав. Пила жадно, но старалась не захлёбываться. Потом ела. Медленно. Ложка глухо стучала о край миски.
Старик устроился напротив, зажимая раненую руку. Кровь уже почти не сочилась. Взгляд скользнул с тёмного пятна на его лицо.
— Я… — слова застряли в горле. — Прости.
— Живы, — коротко бросил он, махнув здоровой рукой. — Это главное.
Я подошла ближе, достала из сумки полоски ткани и траву. Он не возражал. Рана оказалась глубокой, рваной. Старалась не вглядываться. Обмыла, прижала, перевязала как можно крепче. Он лишь шипел сквозь зубы, но руку не отдёргивал.
— Откуда ты? — спросил он, когда я закончила и вернулась на место, обхватив кружку ладонями.
— Из Горнстеда. Ищу дорогу домой.
— Найдёшь, — кивнул старик. — Не быстро. Но найдёшь.
Он поднялся, подошёл к полке и вытащил свёрнутый лист. Развернул его на столе — грубая карта с пометками, линиями и крестами. Пальцем указал наточку.
— Вот здесь ты сейчас. Вот сюда не ходи. А здесь — старая тропа. Дальше выйдешь к воде, потом к людям.
Я смотрела и запоминала.
— Это всё, чем могу помочь. Дальше — ты сама.
Он сложил карту и протянул. Я взяла обеими руками.
Ночь за окном была спокойной, без шорохов и воя. Старик показал на кровать у стены.
— Спи до утра и ни о чём не думай.
Я легла, и тело сразу потяжелело. Огонь в очаге тихо потрескивал. Дом снова дышал ровно.
— Утром, — добавил он уже тише, — дам еды в дорогу и покажу направление.
