Звезда телестройки Надежда Ермакова рассказала, чем на проекте соблазнил ее Гобозов, и почему она вышла замуж за парня, на 15 лет младше себя
Вся страна узнала ее как дерзкую участницу «Дома-2», чьи любовные отношения на телепроекте разбирали по косточкам. Но за этим образом скрывается другая история — история девочки из бедной орловской семьи, которая дала себе слово вытащить маму из нищеты и сдержала его. История женщины, пережившей публичный развод, угрозу потери здоровья и жесткую адаптацию к жизни после славы. В своем первом большом интервью «Жизни» Надежда Ермакова без прикрас рассказывает о цене известности, о том, почему «Дом-2» жив до сих пор. Это разговор не о реалити-шоу, а о реальной жизни со всеми ее ранами и надеждами.
– Вопрос, который я традиционно задаю гостям, расскажите историю любви Ваших родителей.
– Ох, знаете, это довольно тяжелый для меня вопрос. Дело в том, что я папу своего не помню. Потому что моя мама — дважды вдова. Мой родной отец умер, когда мне было всего три годика. Позже мама вышла замуж снова — за человека, которого я всю жизнь называла папой. Но и он ушел из жизни, когда мне было 13 лет, от рака. Так что я, по сути, не застала их отношений как таковых. Это были, скорее, отголоски, истории, которые я слышала.
– Вы не спрашивали маму о родном папе? Она что-нибудь рассказывала о нем?
– Спрашивала, конечно. Они познакомились, когда оба были студентами. Учились в одном театральном институте на соседних кафедрах. Он ее заметил еще на вступительных экзаменах, когда она подавала документы, — хотя сама она его тогда в толпе не запомнила. Потом они подружились, а уже перед самым выпуском начали встречаться. И почти сразу же поженились. Я родилась, когда мама была на четвертом курсе.
– История гибели Вашего отца очень трагична...
– Он был человеком очень вспыльчивым, с горячим характером. Как рассказывали, он вступился за девушку в ресторане, завязалась драка, и он получил ранение, несовместимое с жизнью. Но есть один нюанс: как я позже поняла, на момент его гибели мама с ним уже была в разводе. Они были молоды, эмоциональны, видимо, не сошлись характерами. Так что трагедия случилась уже после их расставания.
– А как в Вашей жизни появился отчим? Какие у Вас сложились с ним отношения?
– Мне тогда было около трех с половиной лет. Он просто вошел в нашу жизнь, и наши отношения можно назвать очень теплыми и нежными. Я всегда шутила, что он любил меня больше, чем моего младшего брата. Наверное, в этом есть доля правды — говорят же, что отцы часто больше балуют дочек. Я всегда чувствовала себя настоящей папиной дочкой. Он был моей опорой.
– Чему он успел Вас научить? Были ли у него какие-то принципиальные жизненные уроки?
– Самый главный урок, который он мне дал, — это умение постоять за себя. Он всегда говорил: «Если видишь, что тебя обижают, не жди — бей первой». Он учил меня не бояться жизни, не пасовать перед трудностями и всегда давать отпор, когда это необходимо. Эта внутренняя крепость очень пригодилась мне в жизни.
– Вы выросли в Орле?
– Совершенно верно. И я впервые уехала оттуда только ради кастинга на «Дом-2». До этого я и не думала куда-то переезжать. Моя философия такой была: «Лучше быть первой в своем городе, чем последней в столице». Меня все в Орле устраивало.
– Каким был Орел вашего детства?
– Таким маленьким, уютным, но и безнадежно провинциальным городком, где молодежи, честно говоря, делать было особо нечего. Там прошли детство и юность: школа, институт, первые поцелуи, первые влюбленности. Все самые теплые, ностальгические воспоминания связаны именно с этим городом. Там до сих пор живут мои друзья детства.
– Это же были 90-е годы. Сложное время для всей страны. Как Ваша мама справлялась одна с двумя детьми?
– Если честно, когда я сейчас оглядываюсь назад, мне кажется, что я бы в тех условиях не выжила. Не представляю, откуда у мамы брались силы. Мы жили очень скромно, на грани бедности. Мама работала в школе, а зарплаты учителей в те годы были мизерными, да ещё и задерживали постоянно. Она бралась за любую подработку, трудилась на нескольких работах, чтобы нас с братом поднять. Меня одевали в вещи из секонд-хенда — для нас это было нормой. Ни о каких телефонах, компьютерах речи не шло. Первый компьютер у меня появился, когда я стала взрослой, а первый мобильный телефон я купила себе сама на заработанные деньги. В общем, времена были непростые, но мама делала все возможное и невозможное. Я отлично помню, как менялась наша жизнь в зависимости от маминой зарплаты. В обычные дни нашим стандартным меню была каша с вареньем — у нас всегда было много закруток, солений. А вот когда у мамы появлялись деньги — это был праздник! На столе возникали сосиски, колбаса, шоколадное масло… Для нас это было как пиршество. Мы очень ценили эти моменты.
– Вы как-то упомянули один очень эмоциональный эпизод, связанный с маминым пальто...
– Да, это был переломный момент в моем восприятии. Мама в тот год стала классным руководителем в 11 классе — нужно было довести сложный, но сильный класс до выпуска. И как-то я в сердцах сказала ей: «Ты ходишь в одном и том же задрипанном пальто уже десять лет!» Мама расплакалась и сказала: «А ты знаешь, сколько стоит собрать вас двоих в школу? Мне не то что на новое пальто — на косметику не хватает!» И вот тогда я впервые осознала всю тяжесть ее положения и тоже расплакалась. В тот момент я дала себе слово: «Когда я вырасту и начну зарабатывать, я буду покупать маме все, что пожелает ее душа».
– Сейчас Вы балуете маму?
– Конечно! А кто еще, если не дети? Кто, как не мы, можем отблагодарить родителей за все? Но мама всегда скромничает, говорит, что ей и так всего хватает, что любой подарок ей приятен. Но, наверное, самый запоминающийся — это норковая шуба с моей первой «взрослой» зарплаты. У нее никогда не было ничего подобного, ей уже было за сорок, и я подумала: «А почему бы и нет?» И купила. Потом были золотые украшения, поездки. В прошлом году на ее 65-летие было сложно придумать что-то оригинальное, ведь я и так ее постоянно радую. Но я знала, что она мечтает побывать в Карелии, и я организовала сюрприз — поездку в Карелию. Ее восторг и слезы были лучшей наградой.
– А что это была за работа, позволившая купить шубу с первой зарплаты?
– Я работала на «Доме-2» сразу на трех ставках. Пахала без выходных и буквально жила на съемочной площадке. На заработанные деньги я позже купила и свою первую машину, и маме путевки — в Египет, по Европе. Старалась компенсировать ей все лишения молодости. Когда умер папа, я остро поняла, что у меня, по сути, кроме мамы и брата, никого и нет. Это обострило чувство ответственности и желание заботиться о них.
– Где Вы жили в Орле? Квартира, дом?
– Это была маленькая однокомнатная квартира. Представьте: вчетвером — мама, папа, я и брат. Я спала на разборном кресле-кровати, брат — на раскладном диване. Уровень жизни был очень скромным, без излишеств. Квартира досталась от бабушки, дом был старый, 4-этажный, кирпичный. Так что да, за чертой бедности мы не были, но жили очень и очень просто. Но мама устраивала для нас с братом настоящие праздники с конкурсами, самодельными медальками, приглашала соседских детей. А главным лакомством был ее фирменный шоколадный торт, посыпанный грецкими орехами. Его пекли только по большим праздникам — на Новый год или день рождения, потому что ингредиенты были дорогими и дефицитными. В 90-е магазины часто были пустыми. Но на праздники у нас всегда было угощение: дедушка из Киева присылал колбасы, соленья, свои закрутки. Так что праздники проходили и вкусно, и весело.
– А где сейчас живет мама?
– Сейчас она в Москве. В октябре она получила ключи от своей квартиры. Сейчас идет ремонт, и, как только его закончат, она переедет. Пока живет со мной. Вот такая «черновая» история на финишной прямой.
– Кем Вы были в школьном коллективе? Лидером или тихоней?
– Сложно сказать. Я сменила четыре школы. В первой, куда пошла в первом классе, проучилась недолго — были проблемы. И мама перевела меня в свою школу, чтобы я была под присмотром. Там я училась со второго класса по седьмой. А в восьмом наша школа стала лицеем с углублённым изучением точных наук. А я — чистый гуманитарий. Я скатилась на тройки за одну четверть и поняла, что не тяну программу. И мама перевела меня обратно в школу рядом с домом, но там у меня опять не сложились отношения с классом. Один раз одноклассник, сидевший сзади, плюнул мне в волосы. Я развернулась и стулом пробила ему голову. У него было восемь швов. Вызывали маму, говорили: «Вы же учитель, решайте вопросы словами!» А я спрашивала: «Мам, а как словами, если тебя унижают?» Папа всегда учил меня давать сдачи. Я вообще была белой вороной в том классе: они все слушали тяжелый рок, а я писала стихи и ходила в театральную студию. В итоге мама перевела меня в школу, куда потом и сама ушла работать. Это была 17-я школа в Орле. И это был мой класс! Очень дружный, умный, без всякого пафоса и унижений. Мы до сих пор встречаемся, в этом году будет 25 лет выпуска.
Дом-2
– Давайте перейдем к «Дому-2». Вы же не сразу попали на проект?
– Нет, конечно. Я вообще не мечтала уехать из Орла ,и мысль об отъезде появилась почти случайно. Я как раз писала диплом и фанатела от «Дома-2». Как-то говорю маме: «На фиг институт, поеду на проект!» А она мне жестко: «Сначала диплом получишь, а потом куда хочешь». И она была права. Я окончила вуз, и мы с ней поехали в Москву — просто посмотреть столицу. Ну, я и говорю: «Мам, давай заодно на кастинг сходим». Сходили. Меня не взяли. Но я вернулась в Орел с мыслью: «Что, я хуже других?» Эта мысль не давала покоя. Я стала анализировать проект, смотреть, чем люди выделяются, и поняла: надо быть запоминающимся. Через год я приехала на кастинг снова - в ярком бордовом платье с моего выпускного, другого просто не было и со стебными стишками, которые написала на каждого участника. И меня взяли. Сразу, в тот же день. Хотя, мне кажется, изначально меня брали «на слив» — в паре с одной из близняшек, но так сложились обстоятельства, что я осталась. На четыре года.
– Что было самым сложным внутри периметра?
– Осознание, что ты живешь наизнанку с людьми, которых в обычной жизни никогда бы не выбрала в свой круг. Они подобраны специально — контрастные и конфликтные. Как я говорю, проститутка и монашка никогда не найдут общий язык по своей воле. И ты не можешь спрятаться. Любая твоя эмоция, боль, слеза — все вытаскивается наружу, становится темой для обсуждения. Ты идешь туда в 20 лет за приключениями, а попадаешь в гигантскую эмоциональную мясорубку. Это очень тяжело — жить без кожи.
– Отношения на проекте были настоящими?
– Абсолютно. Когда молодых, горячих людей закрывают в одном пространстве, лишают внешних впечатлений и концентрируют только друг на друге — отношения неизбежны. Они были настоящими, со всеми взлетами, ссорами, болью измен и эйфорией примирения. Для многих из нас это был первый серьезный опыт. Я, например, до проекта практически не жила с парнями и не была в долгих отношениях. Все, что происходило — первая любовь, первая бытовуха, первое предательство — было по-настоящему. Только на камеру и на всю страну.
– Ваш роман с Гобозовым обсуждали все. Каким он Вам казался тогда и каким видится сейчас?
– Тогда, в 23 года, он казался идеалом. Сильный, вспыльчивый, мог за меня заступиться перед кем угодно — я чувствовала себя как за каменной стеной. Романтик: играл на гитаре, устраивал красивые свидания. Все, что нужно для влюбленности в том возрасте. Сейчас, с высоты прожитых лет и опыта, конечно, все иначе. Ценности меняются. Главное, что теперь для меня неприемлемо, — это неверность. А Гобозов, как известно, никогда не отличался верностью. В 20 лет ты многое прощаешь, думая, что это любовь. В 40 понимаешь, что это просто незрелость и неуважение. Так что сейчас я бы точно на него не посмотрела.
– А по сценариям на проекте Вы работали?
– Если бы сценарист, способный 22 года писать ежедневные захватывающие сценарии для двух десятков человек, существовал, он был бы гением уровня Толстого и миллиардером. Нет, сценариев не было. Была система. Молодых людей помещали в замкнутое пространство под наблюдение, и жизнь, со всеми её конфликтами, чувствами и драмами, происходила сама собой. Редакторы могли форсировать события, подкидывать провокации, обсуждать с тобой твои же проблемы, чтобы ты «выдал» больше эмоций. Но они не писали тебе текст. Они работали с тем, что уже бурлило внутри. Самые громкие истории — та же многомесячная эпопея с родителями Гобозова — это же классический конфликт поколений, который случается в тысячах семей. Просто здесь он был под прицелом камер.
– Какой был самый обычный день на проекте?
– Режим был чёткий, почти армейский. Подъём в 10 утра. В 12 начиналась «стройка» — неважно, красили ли мы забор, копали грядки или строили беседку. Это был способ занять участников делом и одновременно провоцировать разговоры на острые темы. Все, что накопилось за ночь, обсуждалось тут же, на «рабочем месте». Потом, часа в два, были «тет-а-тет» — тебя вызывали в домик и разбирали ситуацию с ведущими. «Почему ты так поступил? Что чувствуешь?» Вечером — «лобное место», где участники обсуждали новости дня и принимали коллективные решения. Ну и ночное время, когда вроде как можно было отдохнуть, но камеры работали круглосуточно. К ним привыкаешь дней за пять, а потом просто живешь в этом аквариуме.
– А как выглядела обратная сторона популярности? Самые странные или пугающие истории с поклонниками?
– Бывало всякое. Однажды мне написали такое: «Прирежем с твоей собакой, если не ответишь». Это, конечно, люди с нездоровой психикой. Но самое удивительное — жестокость чаще исходит от женщин. Заходишь на аватарку — «счастливая мама двух ангелочков», а в личку тебе льётся поток ненависти по поводу твоего веса, внешности или личной жизни. Это проекция их собственной неудовлетворённости. Мужчины обычно или восхищаются, или молчат. А самый необычный подарок? Как-то я лайкнула в соцсетях красивый костюм. А один парень отслеживал все мои лайки, нашел этот костюм, купил и прислал мне. Мы даже не были знакомы. Это было очень мило, хоть и немного странно.
– Почему Вы сбегали с проекта? И как это вообще можно было сделать?
– А у тебя не хватает сил решать эти истории, тебя просто кроет, у тебя эмоции перехлестывают, и ты не знаешь, как решать ситуацию. Вот тебе больно, блин, Гобозов изменил — вот что делать? Ну, оставаться там — это конец. Поехала к маме домой. Как говорят, дома и стены помогают. А каквозможно было уехать? Иногда договариваешься с продюсером, просто умоляешь отпустить — тебя отпускают. А я просто взяла и уехала на такси. Нам не открывали шлагбаум, и машина его снесла. Потом с зарплаты вычли. Шлагбаумы, ну, такие хлипенькие там были. Вот такие вещи разве можно прописать в сценарии.
– Кто, на Ваш взгляд, был самым ярким «фрик-персонажем» проекта?
– Венцеслав, конечно! Его история попадания на проект — анекдот. Мы были на концерте «Дома-2» в Краснодаре, и ведущий Степа Меньщиков заметил в первом ряду парня в ушанке. Оказалось, тот выиграл билет на радио. Степа снял его на видео, отправил продюсеру с подписью «Надо брать!» И Венцеслава взяли без кастинга. Он был уличным парнем, почти дикарём, выросшим в трудных условиях. И он взрослел прямо на глазах у всей страны — от наивного чудака до взрослого мужчины, который женился, завёл семью. Он был и остается абсолютно органичным. Таких в жизни полно — просто они не живут на ТВ.
– А есть ли пары, которые действительно создали крепкие семьи?
– Конечно! И это главный секрет долголетия проекта. Люди верят в любовь. Пары, которые встретились на проекте и до сих пор вместе — лучшее тому доказательство. Пынзари — уже 15 лет в браке, двое детей. Они были образцом целомудренных и красивых отношений. Гажиенко и Оля Агибалова — 14 лет вместе, путешествуют, воспитывают детей. Федя и Саша Стрелковы — ушли с проекта несколько лет назад, растят ребенка. Такие примеры есть в любой «генерации» проекта за 22 года. Это же и есть нормальная жизнь: кто-то сходится, кто-то расходится, а кто-то находит свою половинку навсегда.
– В чем, на Ваш взгляд, главный феномен и жизнеспособность «Дома-2»? Его же постоянно пытаются закрыть.
– Это проект о любви. Все просто. Какие бы скандалы ни происходили, в основе всегда история отношений. А любовь — универсальный и вечный сюжет. Люди смотрят и верят, что тоже могут встретить свою половинку, пережить трудности, быть счастливыми. Это как пересматривать старую добрую романтическую комедию. А что его пытаются закрыть? Это стало уже ритуалом. Какому-нибудь политику или общественнику нужно привлечь к себе внимание — он начинает клеймить «Дом-2». Проект идет 22 года, это мировой рекорд, чисто российское изобретение, не франшиза. Он пережил несколько эпох. Его не закрывают, потому что он, несмотря ни на что, — честное зеркало человеческих отношений. Пусть и в гипертрофированном виде. В нем есть все: и страсть, и предательство, и дружба, и рождение детей, и слезы, и смех. То есть сама жизнь.
– Почему Вы ушли в 2011-м?
– Меня выгнали. Отношения зашли в тупик, мое эмоциональное состояние, видимо, стало неудобным для общего нарратива. Участников собрали и попросили проголосовать за мой уход «для моего же блага». Это было не мое решение. Это был шок.
– Что чувствуешь, когда выходишь из этого мира в «обычную жизнь»?
– Это вторая, еще более жесткая адаптация. Представь: ты привыкаешь к жизни внутри «аквариума». Ты проходишь там свою школу, свою акклиматизацию. Ты живешь по своим странным правилам, но ты в них вписан. А когда уходишь оттуда — начинается настоящий шок. Потому что, приходя на проект, ты еще толком не понимаешь, во что ввязываешься. А уходя, ты уже — публичный человек. Тебя знает в лицо вся страна. И тут ты уходишь, и ты снова ноль без палочки. Я помню, как за четыре с половиной года на проекте я обросла целой горой вещей. Мои пожитки уместились в 18 больших клетчатых сумок-баулов. И я сижу с этим «богатством» в нашей старой орловской однушке . У меня в голове одна мысль: «И что теперь со всем этим делать? Что делать мне?» Возникает наивная иллюзия: «Я же известная! Меня сейчас везде с руками оторвут!» Меня, конечно, «отрывали с руками». Но когда доходило до цифр и называли зарплату в 10-15 тысяч рублей, то сами понимаете, какие у меня были чувства. Этого состояния растерянности и шока хватило ненадолго — может, пару недель. Мама, видя моё отчаяние, взяла кредит, чтобы я могла снять квартиру в Москве и вернуться туда. Я понимала, что в Орле у меня нет перспектив, о которых я мечтала. И в Москве началась настоящая жизнь «с нуля». Попытки устроиться на телевидение часто заканчивались обманом — я работала месяцами без оплаты, а потом людей просто выкидывали. Пришлось идти работать хостесом в ресторане «Метрополь». Деньги там были неплохие, особенно за счет чаевых. Но это был сильный удар по самооценке. Осознание: тебя знает вся страна, а ты стоишь и встречаешь гостей. Это точно не был предел моих мечтаний и амбиций. После истории с хостесом я пыталась найти себя в телевизионной сфере. Устроилась редактором на НТВ, но спустя четыре месяца работы меня... скажем так, попросили уйти, не заплатив ни рубля. Такая была у них практика — люди работали по несколько месяцев и уходили без гроша. Не очень честная компания, если честно. Потом были подработки в телемагазине, работала редактором на телеканале «Домашний» — всё, что было хоть как-то связано с телевидением и контентом. Это был период поиска и отчаяния. И вот спустя примерно два или три года такой жизни мне позвонило наше же руководство с «Дома-2». Валерий Комиссаров, наш продюсер, как раз запускал новое шоу на другом канале и предложил мне попробовать себя в роли редактора уже по ту сторону экрана. Он сказал: «Справишься? Давай попробуем». Мне было очень страшно — подвести своего же бывшего продюсера, который знал меня как участницу, было огромной ответственностью. Но это стало моим вторым стартом. Я вкалывала как проклятая, без выходных, на трех ставках одновременно — редактором на новом проекте, потом снова на «Доме-2», занималась кастингами. Работала как папа Карло, по его же словам. Это была уже другая работа — творческая, ответственная, дающая возможность расти. Позже я доросла до позиции линейного редактора, потом продюсера. Все так или иначе было связано с телевидением — это та среда, которая меня затянула и в которой я смогла реализоваться уже как профессионал, а не как герой шоу. Этот путь от участницы до создателя контента и стал для меня настоящим карьерным ростом.
Брак
– Ваши отношения с мужчиной, который младше Вас на 15 лет, стали одной из самых обсуждаемых тем. Как все начиналось на самом деле?
– Честно? Я себе такого точно не планировала. Когда я вернулась на «Дом-2», я и подумать не могла, что уйду оттуда с будущим мужем. Судьба, что поделаешь. И самая большая ирония в том, что изначально он ухаживал за моей подругой. А я ему в этом помогала — давала советы, как лучше подойти, что сказать, как её заинтересовать. Он в благодарность иногда готовил завтраки и заходил к нам в женскую комнату. Так и завязалось наше общение — на почве его симпатии к другой девушке. Мы стали много разговаривать, и он меня приятно удивил. Несмотря на молодость, ему было всего 22, он был очень взрослым не по годам — умный, начитанный, с оконченной магистратурой. Если бы я не знала его возраст, дала бы ему лет 27-28. А он, кстати, думал, что я младше, чем есть на самом деле. Помню, мы с подругой как-то поехали в Сочи в отпуск. Она и говорит мне: «Слушай, а чего бы тебе с ним не закрутить? Он же симпатичный, с прессом-кубиками, да и с тобой искренне общается». Я тогда отмахнулась: «Да ты что! Мне 37, ему 22, это же просто мальчик!» Она настаивала: «Да кто говорит о вечной любви? Просто крути роман, пока есть возможность!» Ну, я подумала: «А почему бы и нет?» Так этот «короткий роман» неожиданно затянулся на четыре серьезных года.
– Говорят, была красивая история с предложением...
– Да, это было очень мило и по-настоящему. Мы гуляли по Питеру, возле Казанского собора. Он из Казани, кстати. И он говорит: «Давай снимем веселый рилс, повторяй за мной движения». Я думала, это просто для соцсетей, мы же как блогеры часто что-то снимали. Начали снимать, я повернулась, хлопнула в ладоши. А он говорит: «Закрой глаза, быстро поворачивайся!» Я повернулась — а он стоит на колене с кольцом. Оказалось, его друг всё это время снимал на телефон. Это был красивый и искренний жест.
– Вы же изначально не планировали грандиозной свадьбы? Как все прошло?
– После предложения мы решили, что все сделаем очень просто. Договорились, что тихо распишемся, без лишней помпы, и в этот же вечер улетим в свадебное путешествие. Свадебной ночи в классическом понимании у нас даже не предполагалось — мы должны были быть уже в самолёте. Но потом я подумала: «А как же родители? Надо же им сказать». Позвонила, сообщила. И тут они такие: «Как это? А мы что, не приедем?» Ну, думаю, ладно, пусть приезжают самые близкие — его родители и моя мама. Сказала об этом друзьям. А наш друг, с которым он с первого класса, возмутился: «А мы что, не друзья? Хоть в ЗАГС придём, поздравим!» Моя подруга тоже подключилась: «Да, мы тоже хотим!» И понеслось. В итоге набралось человек сорок самых родных и близких. Времени на подготовку почти не было — мы только в августе вернулись из отпуска, а в сентябре уже была свадьба. Мы даже дату выбрали на годовщину наших отношений, чтобы два праздника в один день. И знаете, это было самое правильное решение. Мы всем сказали: «Ребята, если хотите свадьбу — давайте делать ее вместе!» И все подключились! Подруги сами ездили на дегустации тортов, скидывали мне варианты платьев, искали рестораны, придумывали программу. Это была не моя свадьба, а наша общая, дружеская. Мы даже начали ее со слов: «Спасибо, что пришли отпраздновать с нами год любви!» Получилась не формальная церемония, а самая веселая, искренняя и душевная вечеринка в кругу тех, кто нам действительно дорог. Так что из маленькой росписи выросло самое настоящее, теплое и радостное торжество.
– И что же пошло не так в этих, казалось бы, идеальных отношениях?
– Все в этой жизни когда-нибудь заканчивается. К сожалению, закончилось и это. Развод стал для меня не просто тяжелым, а сокрушительным ударом. Особенно потому, что это решение было не моим — меня как будто вытолкнули из моего же счастья. Я впала в настоящую депрессию: рыдала целыми днями, заедала стресс, набрала лишний вес, не хотела никого видеть. Мне казалось, что земля уходит из-под ног. Меня буквально по крупицам собирали мама и самые близкие подруги. Мама переехала ко мне, была рядом 24 на 7. Подруги приезжали, вытаскивали гулять, слушали, терпели мои истерики и резкие перепады настроения — то я хохотала, то через минуту рыдала. Я была как городская сумасшедшая. А потом, будто специально, наложился жесточайший кризис со здоровьем. На фоне стресса у меня обнаружили быстрорастущую миому. Врачи пугали, что придётся удалять все вместе с маткой, что это будет полостная операция. Я месяц в панике оббегала клиники, искала специалиста, который возьмется и сможет сохранить мне орган. Этот «трип» по больницам и страхам, как ни странно, меня и отрезвил. В один момент я поняла простую, но жесткую истину: мужчина может прийти и уйти — это часть жизни. А вот здоровье — это фундамент. Если нет здоровья, ты не сможешь работать, радоваться жизни, быть опорой для близких. Ты будешь никому не нужен, беспомощен и болен. Эта мысль встряхнула меня сильнее любой психотерапии. Мне пришлось собрать всю волю в кулак, сосредоточиться на себе, на своем спасении. Операция, восстановление — это отняло все силы, но и дало новую точку опоры. Прошлый год стал для меня самым темным и трудным. Но, оглядываясь назад, я понимаю: он меня не сломал, а закалил. Выковал из меня другого, более сильного и независимого человека, который знает, что его главный проект и главная ценность — это он сам.
– Надя, Вы не скрываете, что обращались к пластическим хирургам. Почему, что Вы об этом думаете сейчас?
– Нос и грудь. Больше ничего. Если женщина может себя усовершенствовать и у нее есть такая возможность — почему бы и нет? Это же круто, что сейчас есть такие технологии. У меня от прадедушки-цыгана достался такой вот кривой шнобель. Мы форму сильно не меняли, не до неузнаваемости. Просто сделали эстетически — тоньше, ровную перегородку, убрали горбинку. Мне всегда твердили: «Это твоя изюминка!» А я думаю: «Да на фиг нужна такая изюминка?» Лицо стало выглядеть лучше, эстетичнее — я же могу сравнивать «до» и «после». Хорошо, когда после операции сохраняется твоя индивидуальность, когда все идет только на пользу.
– А что со страхом и реабилитацией? Многие ведь этого панически боятся.
– Знаете, если бы мне сейчас пришлось все это начинать — я бы ни за что не решилась. Честно. Сейчас даже зубы делаю — и это ад, я вою, как подросток. Господи, как легко было в тридцать! А в сорок... ты уже сложнее решаешься на необходимое. Тогда, после ринопластики, я уже на второй день гуляла по Питеру. С гипсом, с синяками, с отёком — но физически было нормально. Мне тяжело было просто лежать дома, вот и поехали город смотреть. А вот после груди — да, это было тяжелее. Там разрез под мышцей — и ты неделю беспомощный. Сама не оденешься, с кровати не встанешь, не обуешься. Подруга меня поднимала, чтобы в туалет сходить, одевала меня... Такой вот был момент.
– Мифов вокруг пластики много. Самый частый — что импланты нужно менять каждые десять лет. Это правда?
– Нет, конечно. Нет такого, что «через десять лет — срочно менять». У имплантов нет пожизненного срока, но и строгого лимита — тоже. Нужно просто грамотно наблюдаться у маммолога. Если имплант цел, нет отторжения — ты можешь и больше десяти лет с ним ходить. Я делала операцию одиннадцать лет назад, и мне сказали: все в идеальном состоянии, можешь еще спокойно лет пять ходить. Все очень индивидуально. И нет, это не мешает рожать и кормить. Все зависит от того, как и куда поставили имплант. Конечно, закон всемирного тяготения и беременность свою работу делают — грудь со временем обвисает, с имплантами или без. Но это уже другой вопрос.
– Вы сталкиваетесь с осуждением? Кто его источник?
– О, это отдельная тема. Больше всего негатива — только от женщин. Пишут: «Ой, стала бабушкой-трансформером», «тебя не узнать», «дети будут страшные», «а что муж скажет?». И заходишь на аватарку — а там «счастливая мама двух ангелочков». У неё просто не рот, а помойка. Но я понимаю, что это – чистая проекция их самих. У них нет таких возможностей — финансовых, моральных. Или просто нет смелости. А счастливый, довольный жизнью человек никогда не будет писать другому такие гадости. Поэтому я их просто жалею. Они пишут мне, что я не люблю себя. А я отвечаю: если бы у вас была возможность что-то в себе эстетически исправить — вы бы разве не захотели? Допустим, ту же абдоминопластику после родов? Конечно, захотели бы. Так в чем вопрос? Я сделала все, что хотела. И если это делает женщину счастливее — то только в путь.
– Сейчас, оглядываясь на свой жизненный путь из орловской однушки к известности и успеху, что Вы чувствуете?
– Гордость. Все, что у меня есть, — я заработала сама. Не было ни спонсоров, ни покровителей. Были мама, которая верила, мое упрямство и работа до седьмого пота. Это дорогого стоит.
– Последний философский вопрос. Дайте Ваше определение жизни?
– Жизнь — это путь, где важно ценить, а не оценивать. Это понимание, что сам путь со всеми его кочками, проблемами и неожиданными поворотами и есть главный подарок. Нужно идти вперед, не оглядываясь на прошлые обиды, и стараться любить каждый момент так, будто он — последний. Ценить то, что имеешь, и тех, кто рядом. Остальное приложится.
Читайте также:
Виктория Талышинская: «Свою доченьку я нагадала себе в Новый год»
Виктория Талышинская: "Рана от разрыва "Непары" болит до сих пор"
Александр Соколов: В «Лесоповал» прослушивал Танич, а взяла - его жена