Октябрь 1922 года. Пароход «Париж» подходит к Нью-Йорку, и его сразу же отправляют на карантинный остров — у танцовщицы Айседоры Дункан подозревают чуму. Для её мужа, Сергея Есенина, это стало символом всего грядущего: Америка встречала их не как гостей, а как нежелательных, опасных пришельцев. Так начались его четыре месяца в «железном мире».
Часть I. Экспонат под номером «Большевистский поэт»
Его главной работой стало существование в качестве живой диковинки. На приёмах у миллионеров и в светских салонах в него тыкали пальцем. «Правда, что в России все едят детей?» — «Давайте я лучше прочту вам стихи», — отрезал он однажды, сжав зубы. Но стихов никто не хотел. Хотели сенсации. Журналисты на пресс-конференциях, не понимая ни слова по-русски, задавали одни и те же вопросы: «Сколько вы пьёте водки в день?», «Почему разбили зеркало в отеле?». Он был для них не поэтом, а клоуном в цирке Айседоры. Его имя в газетах писали исключительно с приставкой «муж Дункан». Собственная слава, гремевшая в России, здесь не стоила ни цента.
Часть II. Голос в пустоте
Он пытался прорвать эту стену. В антрактах её концертов в «Карнеги-холле» он выходил на ту же сцену. Золотоволосый, в бархатной блузе, читал на разрыв: «Не жалею, не зову, не плачу…» Зал, только что рукоплескавший танцу, замирал в недоумении. Потом чтец монотонно бубнил перевод. Магия рассыпалась в прах. Однажды в Бостоне, доведённый до белого каления этим равнодушием, он сорвался. «Я вам не обезьяна! — закричал он на русском в лицо нарядной публике. — Сволочи!» Переводчик, бледнея, выдал: «Поэт говорит, что он счастлив быть в вашем прекрасном городе». Зал ответил благосклонными аплодисментами. Это был его самый страшный триумф.
Часть III. Бунт как способ дышать
Если его слово не слышали, слышали его кулаки. Номера в отелях «Плаза» и «Уолдорф-Астория» превращались в поля сражений. Он бил зеркала, швырял стулья в стену, резал простыни, кричал что-то о свободе. Полицейские в синих мундирах, не понимая его исступлённой речи, скручивали ему руки. Айседора платила бешеные штрафы и выкупала его, с усталой улыбкой говоря репортёрам: «Он — поэт. Поэту позволено всё». В ресторанах он затягивал «Коробушку», обливал вином скатерти, бросал пачку долларов в лицо официанту. Это был не кутеж, а отчаянный жест тонущего — так он пытался доказать самому себе, что ещё жив, что его душа не стала частью этого безупречного, холодного механизма.
Часть IV. Острова спасения: русские и строки
Спасали его только два причала. Первый — случайные встречи с русскими эмигрантами в дешёвых кафе. Там он мог на родном языке спорить о Блоке, ругать большевиков, плакать о Руси и пить без всякой показухи, от тоски. Второй причал — тетрадь. Пока Айседора танцевала, он в номере, зашторенном от неонового света, писал. Выводил ядовитые и тоскливые строчки очерка «Железный Миргород»: «Здесь не пахнет ни сенцом, ни капустой, ни квасом... Здесь не умирают и не живут». И тут же, ночью, его навещал самый страшный гость — «Чёрный человек». Поэма о распаде души росла в американских отелях, будто болезнь, подхваченная от этого города.
Часть V. Фиаско
Все его попытки вести дела провалились с треском. Издательства, куда он нёс свои книги, пожимали плечами: «Russia? Poetry? No market». Мечта об отдельном контракте, о турне поэта Есенина, а не мужа Дункан, была смешной. Его единственная американская книжка вышла уже после отъезда и затерялась на полках. Он понял, что в этом мире его товар — только скандал.
4 февраля 1923 года он уплывал обратно, сломленный и переполненный ненавистью к «царству доллара и машины». Он вёз в себе не впечатления путешественника, а глубокую, незаживающую рану и новое знание. Америка отняла у него последние иллюзии, но подарила страшную ясность зрения. Она превратила бунтаря-хулигана в трагического поэта, который теперь тосковал не по абстрактной «голубой Руси», а по самой земле, по запаху, по боли — по тому настоящему, что навсегда осталось за океаном, в стране, которую он, наконец, узнал как Родину. Он вернулся, чтобы написать свои самые пронзительные строки и чтобы через три года оборвать свою жизнь, уже окончательно истерзанную этим столкновением с «железным миром».