Иногда первая любовь возвращается.
Наконец-то звонок. Сколько можно ждать? Уже больше часа торчу здесь, — размышлял Володька Синицын, дожидаясь свою подругу Машку Петрову, с которой дружил с седьмого класса. Вернее, он тогда учился в седьмом, а она — в пятом. Жили по соседству. Поначалу её мать просила Володьку проводить Машу — после того, как на девочку набросилась бездомная собака. Потом как-то само собой пошло: сначала «проводи», потом «подожди», потом «пойдём вместе», а дальше — уже не разберёшь, где привычка, а где чувства.
— Что ты в нём нашла? Вредный, ядовитый, со своими дурацкими колкостями, — говорили Машке подружки-одноклассницы.
— А мне он нравится, — отвечала она в ответ, смеясь. — Просто уродился такой, ничего не поделаешь.
— Ты просто влюблена, как кошка, и не замечаешь ничего вокруг. Он хоть и ядовитый, но красавчик. Любая поманит — и он побежит. А ты для него просто подружка, так что не задирай сильно-то нос. Вот поступит в институт — и на фиг не нужна ты ему будешь, пока ещё два года в школе будешь чалить, — не унималась лучшая подруга Наташка.
— Это всё ваша зависть! Не завидуйте, девочки, он мой! — смеясь, убегала Машка к своему возлюбленному.
Учились оба хорошо. Он заканчивал одиннадцатый, она — девятый. Готовясь к экзаменам, они умудрялись каждый день гулять до глубокой ночи, а утром с тяжёлой головой бежать в школу. Зато целовались сколько хотели и пьянели от счастья — как будто счастье можно вдохнуть поглубже и жить на одном дыхании.
Машка гордилась своим Володькой. Он самый красивый в школе, самый стильный, самый-самый… и совсем не ядовитый. Для неё — нет. Ещё и спортивная гордость школы.
Володькина мать ворчала:
— Выпускной класс, а у него любовь-морковь. Вот провалишь экзамены и не поступишь на бюджет — кто учить тебя платно будет? Загремишь в армию!
Ну о чём они им толковали, когда на дворе весна, а душа поёт от любви?
Всё! Позади экзамены, которые удачно сданы. Володьку, как спортсмена с неплохими баллами ЕГЭ, зачислили вне конкурса на бюджет.
— Свобода… целых два месяца! А потом, Володь… как я буду без тебя? Как представлю, что буду здесь одна… Я без тебя не могу. Обещай мне, что будешь приезжать каждый выходной, — шептала ему Машка, вцепившись в рукав, будто могла удержать так не только его, но и время.
— Не боись, малышка! — смеялся Володька. — Всё будет окей, и два года пролетят быстренько. Приедешь ко мне в город — я тебе всё расскажу и покажу. Кстати, ты всё ещё в медицинский не передумала? А то айда в мой!
— Что ты… нет, конечно. У нас же династия врачей, я папе обещала, — отвечала она, а у самой слёзы самопроизвольно текли, будто сердце уже знало, что впереди не просто «разлука», а какая-то проверка на прочность.
Весь сентябрь каждый вечер сидели на телефоне, мило ворковали. Потом Володька стал ссылаться на вечернюю спортивную занятость. И только короткие смс всё же грели Машину душу: пару слов, один смайлик — и ей казалось, будто он рядом.
В выходные, на которые приезжал парень, они не расставались. Последнее свидание запомнилось ей на много лет, а может — и на всю жизнь. Маша провожала его на автобусной станции.
— Володь, мне плохо без тебя… — со слезами на глазах говорила она.
— Слушай, достала ты меня со своими капризами. Ты чего хочешь — чтобы я остался? Ты мне душу травишь, — сказал он резко, но тут же притянул её к себе, словно сам испугался собственных слов, и захватил её рот губами, целуя нежно, почти виновато.
Она думала: «Ну вот… значит, любит». А потом всю неделю держалась за этот поцелуй, как за доказательство.
Через неделю Машин отец объявил, что ему предложили возглавить новую больницу в соседней области. Решение о переезде приняли быстро, и уже после новогодних каникул Маша должна была идти в другую школу — в другом городе.
Перед отъездом к ней подошла Наташка:
— Маш, я тебе как близкая подруга хочу сказать… — начала она, будто выбирая слова. — Володька тебе изменяет.
На него глаз положила одна мажорка, у неё какой-то крутой папенька, в ФСБ работает. В общем, была какая-то вечеринка… Володька твой то ли много выпил, то ли что-то не то выпил… Короче, там с этой мажоркой что-то было. Теперь она от него беременная и шантажирует — отцом пугает.
— Ты-то откуда знаешь? — спросила Маша, и голос у неё оказался слишком спокойный. Так бывает — когда внутри всё рушится, а наружу ещё не пробилось.
— Так он моему Золотову сказал, а тот — мне. Ну, чтобы я тебя подготовила на случай чего. Маш, так-то он любит только тебя. Это точно. Мы же все это знаем.
Машу трясло — от злости, от услышанного, от Володькиного предательства. Но сомнения всё же теплили её душу: «А вдруг неправда? Вдруг переврали?»
Не помня, как дошла до дома, она повторяла одно и то же: Надо успокоиться… потом поговорю с Володей. Это всё враньё. Они, как всегда, из зависти напридумывали… С другой стороны, почему он стал приезжать только раз в месяц?
Сто мыслей пронеслось в голове, пока она оказалась дома. Успокоившись, набрала номер любимого. Он был недоступен. Она в сердцах бросила телефон на кровать и зарыдала — так, как плачут не от обиды, а от бессилия.
Вечером Володька позвонил сам.
— Это правда? — не дав ему произнести ни слова, резко сказала она.
— Что правда? — спросил он.
— То, что у тебя появилась богатая подружка и она беременная!
— Ну… то, что беременная, я не знаю, а вот… — он замолчал, и это молчание было хуже любого признания. — Понимаешь, я же здоровый мужик, а ты — как нежный цветок. А это жизнь. Я тебя люблю, Маш… и жду, когда подрастёшь. Я это твоему отцу обещал.
— Кобель ты, Володька, — сказала она, и голос у неё сорвался на последнем слове.
Она отключила телефон. Он звонил ей каждый день, но она не отвечала. Ночью подушка у неё не просыхала от слёз. Отец, поняв, что с дочерью что-то происходит, три дня пичкал её снотворным.
А ещё через три дня был день отъезда. Маше стало немного легче — не потому что боль прошла, а потому что впереди была дорога, а дорога всегда чуть-чуть спасает.
— Пап, я не пойду в медицинский. Прости, что не продолжу династию, — выпалила неожиданно даже для самой себя Маша.
— Какие планы? — спокойно спросил отец, внимательно глядя на неё.
— В следователи пойду. В Москву поеду, — твёрдо сказала она.
— Что, адреналина захотела? С головой всё в порядке? — отец строго посмотрел на неё.
— Не знаю… — нерешительно ответила она. — Но я не хочу больше жить вот так..
Уже месяц, как не было звонков от Володьки. В новой школе Машку всё раздражало: лица, голоса, коридоры — будто она попала в чужой мир. Но она бросилась в учёбу, как никогда: записалась на все возможные факультативы, брала дополнительные задания, оставалась после уроков.
Мама понимала душевное состояние дочери:
— Это пройдёт. Поверь, всегда проходит. Нужно время. А любовь… она ещё будет… настоящая, большая, такая, что весь мир будет у твоих ног.
В марте Наташка сообщила новость: у Володьки скоро свадьба. Маша будто проглотила стекло.
— Это я виновата, что так получилось… Ему нужна была близость, а я не смела ему это дать, да ещё отцу обещал… Я знаю, он любит только меня! — мысли девушки скакали от ненависти к любви. — Изменил он мне гадко, цинично, а я… а я всё равно хочу его вернуть!
Она набрала его номер, но в трубке прозвучало: «абонент недоступен». Видимо, её номер был заблокирован.
Прошло пятнадцать лет.
Ночное море. Вода немного рябит, отражая перевёрнутое небо. Звёзды играют в чехарду с бликами луны. Она впервые — в нормальном, таком долгожданном отпуске.
Лёжа на ночном пляже, Маша вдруг почувствовала, как накатывают воспоминания: первая любовь, школа, друзья… Ну почему она тогда запретила Наташке напоминать ей о Володьке? Да и вообще звонить запретила. От одного этого воспоминания пробежал озноб по коже — она обхватила плечи руками.
«Ну что со мной не так?» — думала она. «Почему меня так будоражат эти воспоминания? Адреналин молнией прошибает голову, и сердце стучит так, будто готово вылететь в это перевёрнутое небо. Почему за пятнадцать лет я так и не встретила своего мужчину? Зачем я всех сравниваю с Володькой?» У него наверняка всё хорошо: жена, дети, какой-нибудь бизнес. Одно странно — его нет нигде в соцсетях. Даже в друзьях ни у кого нет. Исчез, испарился после свадьбы. «Надо снова забыть. Надо забыть. У всех своя жизнь…»
Уже два года Мария Андреевна работала хирургом-онкологом в областной онкологической больнице. В обеденный перерыв, зайдя в кафе перекусить, она почувствовала странное волнение, словно воздух стал плотнее.
— Привет, Маш! — вдруг сзади чья-то рука похлопала её по плечу.
Она обернулась. Это была Наташа. Та бросилась ей на шею:
— Господи, как я соскучилась! Маш, ну почему ты не хотела со мной общаться? Небеса сделали так, чтобы мы встретились!
Наташа поцеловала подругу. Мария стояла ошарашенная, не произнеся ни слова. Наталья подхватила её под руку и повела к своему столику:
— Давай, рассказывай. Как живёшь?
— Ты не представляешь, как я рада тебя встретить! Но у меня, к сожалению, минут сорок осталось до конца обеда… Ты как? Где? Муж, дети? — спросила Маша вопросом на вопрос, пытаясь прийти в себя.
— Я в областном педагогическом центре на семинаре. Я педагог, работаю в нашей школе. Буду в городе два дня — давай вечером встретимся. Дай мне свой телефон. Я, конечно, ужасно обижена на тебя… но винить тебя не могу, зная все обстоятельства твоей первой любви. Но сейчас-то всё позади?
Подруги договорились о встрече в спокойной обстановке — дома у Маши.
Вечером, как в старые добрые времена, они не могли наговориться. Наташка без умолку болтала о себе, о семье и школе. Маша рассказала о долгом пути учёбы, о дежурствах, ночных операциях, о том, как порой человек держится на одном кофе.
Уже был выпит весь коктейль и съедены роллы, когда Наташа всё-таки решилась рассказать о жизни Володи. Она специально не начинала этот разговор — всё ждала, когда же Маша сама спросит про него, но не дождалась.
— В общем, мне мой Золотов всегда всё рассказывает… после встреч с твоим Синицыным, — осторожно начала она.
— Ну, во-первых, он не мой. Во-вторых… — перебила её Маша, но Наташа подняла ладонь:
— Не перебивай. Слушай. Там у него не такая семейная идиллия, как тебе кажется. Эта мажорка не была беременная. Но её отец всей правды не знал, и разговор с Володькой был более чем серьёзный. Жениться его заставили. А через год они уехали жить в Чехию вместе с её родителями. Там он в сборной играл, институт заочно заканчивал. Сын только через пять лет родился… спортивную карьеру тоже зарубил — то ли травма, то ли ещё что-то. Потом развелись. Сын с ней остался.
Наташа выдохнула и продолжила, уже быстрее:
— Володька искал тебя потом, всё хотел встретиться. Твой отец сказал, что у тебя всё хорошо, но он всё равно искал… нас спрашивал. А потом узнал о своей болезни, и сейчас не знаю, где и как он. Но я смогу его найти.
— А что с ним? Почему же ты раньше молчала? — слёзы накатили на глаза Маши. — Давай адрес.
— Я тебе завтра напишу. Спрошу у своего Золотова — он по своим связям найдёт и адрес, и телефон. Сейчас просто поздно, все уже спят, — ответила подруга.
Получив данные, Маша не могла дождаться выходных. Звонить Володе она не стала — захотела сама приехать к нему.
Большой загородный дом удивил своим размахом. Вокруг стояли такие же дома с высокими заборами, и вокруг не было ни души — будто район вымер, будто жизнь ушла отсюда куда-то дальше.
Дверь Марии открыл сам хозяин.
Узнать Володю было трудно. Перед ней стоял мужчина, истерзанный не только физической болью, но и болью страдания души. То ли живой, то ли нет. В Машиных глазах горел пожар, на щеках играл багровый румянец, и она смотрела на него, как на человека из другой реальности.
— Здравствуй, Володя… — тихо проговорила Маша. — Ну вот… я тебя и нашла.
— А ты… искала? — только и смог спросить он, глядя ей в глаза.
Затем молча обнял и не отпускал. Пожар в её голубых глазах погас — его потушили слёзы. Они текли по лицу, по губам и медленно капали на пальто.
— Пойдём в дом… Давай ничего не будем вспоминать.
Мне трудно, — тихо сказал он. — Я всю жизнь тебя любил. И давно понял, что мы были созданы друг для друга… но я сам наделал много ошибок.
Он помог снять пальто, усадил рядом с камином, налил кофе и сам сел рядом — почти у её ног. Его качало от слабости. Тошнило, голова кружилась, перед глазами мелькали вспышки. Но ощущение того, что рядом она — его первая и единственная любовь — давало ему какое-то тихое, упрямое воодушевление жизни.
Они молча смотрели на огонь. Наконец шок у Марии начал проходить.
— Володя… я врач. Расскажи мне всё. Очень прошу, расскажи, — сказала она тихо, но твёрдо.
Он смотрел на неё и пытался запомнить. Его мозг впитывал её черты лица, будто губка впитывает каждую линию. Сердце стучало медленно, и не хотелось ничего говорить — просто вот так быть рядом и всё.
— Я о себе ничего не помню… — закрыв руками голову, произнёс он. — Стер всё из памяти… и не могу избавиться от наплыва мыслей. Они накатывают волнами: о том, что я делал всё против своей воли. Я… безвольный человек.
— Я о твоей болезни. Мне это важно знать, — снова сказала она. — Я тебе помогу.
— Не стоит… Я поднял все связи. Прошёл лечение сначала в Москве, потом в Израиле. Этого хватило на пять с небольшим лет. Потом болезнь снова начала прогрессировать… было разочарование. Я бросил лечение. Ушёл в глубокую депрессию, а потом всё зашло слишком далеко. Мне осталось месяц… максимум два. Но я рад, что мы встретились.
Он сглотнул, будто слова царапали горло.
— Ты знаешь… я ведь искал тебя. Всё равно нашёл бы. Но потом узнал, что у меня онкология… да ещё четвёртая стадия. И подумал: поздно ворошить душу.
Ночь катилась к рассвету. Они сидели, обнявшись, и смотрели друг на друга при слабом свете ущербной луны.
— Я тебя люблю… и всегда любил. И готов отдать за тебя всё, — говорил он хрипло. — Но Бог заранее распланировал всю нашу жизнь… вот только почему именно так? Почему нужно терять тогда, когда только что нашёл?
Его болезненные слова навевали на Машу грусть и слёзы. Но, еле сдерживаясь, она сказала:
— Мой милый Володька… я тоже люблю тебя. Тоже всегда любила — только тебя. И буду любить. Я буду до последних дней с тобой. Не рассуждай о Боге… не надо понимать, как он там всё распланировал. Надо просто жить здесь — столько, сколько дано. А потом… встретимся на облаках.
И она прижалась к нему крепче, будто могла своим теплом удержать жизнь.
Конец..