Кто такой «мученик»? В русском языке этот термин делает акцент скорее на самом мучении святого. Однако древнегреческое слово μάρτυς и производное от него латинское martyr переводятся как «свидетель», то есть человек, засвидетельствовавший свою веру и пострадавший за нее. Главным здесь становится именно исповедание веры во Христа Спасителя.
Наиболее раннее литературное свидетельство о почитании мучеников датируется серединой II века и относится к месту захоронения святого Поликарпа Смирнского:
«…мы затем взяли кости его, драгоценнее дорогих камней и благороднее золота, и положили их там, где следовало. Там Господь, по возможности, даст и нам, собравшимся в веселии и радости, отпраздновать день рождения Его мученика — в память подвизавшихся (за веру) до нас и в наставление и приготовление для будущих (подвижников)».
В эпоху Просвещения почитание святых нередко интерпретировалось как возвращение к идолопоклонству. Однако трудно утверждать, что оно как-то резко выделялось среди религиозных практик позднеантичного мира. Поминовение умерших было совершенно нормальным явлением, как и обращение к усопшему с просьбой о молитве за живых. Новизна заключалась в том, что годовщину смерти мученика теперь отмечала не только его семья, но вся христианская община. Со временем людям в Крещении стали давать имена святых или мучеников.
Размышляя о почитании святых, историческая наука эпохи Просвещения осуждала развитие этого явления как следствие подражания идолопоклонству и политеизму. Она выстраивала схему двух уровней: образованная и рационально мыслящая элита — и народ с его склонностью к внешнему, ритуальному благочестию. В таком случае развитие культа святых представлялось как капитуляция элит перед народом. Но так ли это? Питер Браун в книге «Культ святых» цитирует надпись на надгробии:
«Здесь покоится святой памяти епископ Мартин, чья душа в руце Божией, но сам он целиком здесь присутствует, явленный во множестве чудес».
Святой пребывает одновременно в двух измерениях: среди верующих и с Богом. Он становится мостом, соединяющим небо и землю. Святые могли ходатайствовать перед Богом за братьев и сестер, оставшихся на земле, и таким образом воспринимались скорее как небесные покровители, нежели как «античные герои». Языческий и христианский миры столь далеки друг от друга в понимании загробной жизни, что утверждение о том, будто культ святых является продолжением культа героев и богов, лишено смысла. Герой античности отделен неизмеримой пропастью от богов: он никогда не достигнет их и не будет с ними. Их культы всегда существовали раздельно.
Героизм мучеников и исповедников нередко обращал к вере даже тюремщиков, как это видно из «Деяний святых Апостолов» (Деян. 16:27–34). Однако трудно сказать, имели ли страдания и мужество христиан подобный эффект на местах казней, ведь публика на римских зрелищах чаще ощущала себя скорее на стороне палачей, чем жертв. И все же подобное исповедание производило неизгладимое впечатление на самих христиан — как на утвердившихся в вере, так и на колеблющихся.