ЭПИЛОГ
__________________________________________________________________________________________
ВНИМАНИЕ! В данном произведении присутствуют элементы деструктивного поведения, которые автор категорически осуждает, а также грубая лексика!
__________________________________________________________________________________________
__________________________________________________________________________________________
Через полторы недели после своего бегства Катька заскочила вечером к брату, сообщить ему, как устроилась, просто потрындеть. Пришла пораньше, чтобы успеть свалить до того, как заявится эта его... Ирка. Катьке она не понравилась сразу, было в ней всего... слишком. Слишком тощая, слишком зубастая, слишком много понтов. Будто она была не медсестрой в местной больнице, а как минимум баронессой.
Брату, само собой, о своём мнении она не сказала, ему с ней жить, но старалась не пересекаться с ней вообще.
Брат поставил перед ней чашку с чаем и тарелку с бутербродами. В заводской столовке кормили хорошо, главное — по талонам, но Катьке казалось, что чего-то не хватает. «Это потому, что у тебя ещё мамкины пирожки не переварились», — смеясь, сказал ей брат, когда она сообщила ему об этом.
Она не совсем поняла, при чём здесь пирожки, но от бутеров не отказывалась.
Брат сидел напротив с хитрой улыбкой, глядя, как она эти бутеры уминает, а потом, когда она закончила, спросил:
— Кстати, ты в курсах, что у нас было на прошлой неделе?
Он всё ещё говорил «у нас», имея в виду их родной город, хотя уехал оттуда не вчера, даже не позавчера.
Катька помотала головой, потому что она в этот момент занималась допиванием чая, ну и потому что не знала. Да и особо желанием не горела знать.
— Ты всё пропустила, мать! Вовремя свинтила. В общем, в прошлую субботу в переплюйке за Комбинатом нашли девчушку. Не живую. Ты её может, знаешь, из твоей шараги, даже из твоей тусы.
Девчушку из шараги, из тусы...за Комбинатом... неужели...
— Кого? — обеспокоенно спросила Катька, ожидая, что сейчас он скажет про Ленку. Она, Ленка, конечно, бестолковка на ножках...
— Ща, имя у неё такое... как у певицы... Валерия, во! — щёлкнул пальцами брат, и Катька выдохнула. — Фамилию только не помню. Знаешь такую?
— А, не, не знаю.
— Мне сказали, что она новенькая, значит совсем новенькая. В общем она оказалась дочкой НГДУшного начальника. Раньше, ты сама знаешь, на эти тусы все глаза закрывали, а тут мало того, что труп, так и отец не дворник. Короче, служивые забегали, начали крутить... и кто - то на звёздочку себе накрутил.
— Что там накрутить можно?
— Олежку приняли за распространение...
Катька посмотрела на брата и вдруг увидела в его глазах такое же выражение, какое было пару лет назад, когда он выяснял, не бухает ли она.
— Ты чего? Ты думаешь... я тоже в этом участвовала?
— Я ничего не думаю, я с тобой разговариваю. Ко мне Коршун приезжал, дружок армейский, он там в отделе работает, он мне всё и рассказал. Когда начали выяснять, кто постоянно в компашке был, друзья твои тебя назвали. Пришли к мамке нашей. Она сказала, что ты ещё во вторник уехала ко мне. Он сюда приехал, я ему подтвердил, что ты со вторника здесь, и что ты эту дрянь даже не пробовала, и о его делишках всяко не знала. И вот у меня простой вопрос — не обманул ли я своего дружка армейского?
Наступила тишина, и в этот раз она звенела и пульсировала в такт ударам сердца. Катька медленно поставила чашку на стол, громко щёлкнув фарфором о фарфор.
— Ты что, серьёзно? — она слышала свой голос, и он показался ей чужим. — Ты думаешь, если бы я знала, то спокойно бы... — голос сорвался, она обхватила голову руками и замолчала.
Она чувствовала, что брат смотрит на неё сурово, испытующе, кожей чувствовала.
— Он торговал не здесь, в соседнем районе, принцип у него, мол, не гадить там, где живёшь, хотя явно это просто расчёт, там его никто не знает, а значит риска попасться меньше. На допросе он заявил, что никто из вашей компашки не знал о его делишках. Но тут вылезла эта ваша ссора, когда ты его в больничку отправила... и Коршун сказал мне, что у кого-то в отделе мысль забродила о причинах этой ссоры... а вдруг... не поделили вы с ним что-то... Я Коршуну сказал, что поссорились вы потому, что он бухой был и к тебе лез... что ты мне всё рассказала, когда приехала... и что если бы знала о его делишках, то как минимум сказала бы мне...
Она подняла голову. Взгляд брата из пронзительного стал уставшим... будто за эти несколько минут он прожил лет пять. Он встал, подошёл к окну, приоткрыл его, достал сигареты, прикурил...
— Я за тебя поручился, сказал, что ты не знала стопудово. И, конечно же, не участвовала... Ему этого хватило, по крайней мере пока. Сказал, что нормально всё будет, тем более что барыга у них есть... — он выпустил дым в окно, помолчал. — К тому же он своих помогал с того района сдал. В общем, все счастливы... все довольны... Но, Кать... Тень на тебя всё равно упала...
Она сидела прямо, глядя куда-то в своё прошлое. Мысли, как клубок из колючей проволоки, вращались в голове, раздирая мозг.
— Что же теперь делать? — её голос показался ей ещё более чужим, чем раньше.
Брат раздавил окурок в пепельнице, закрыл окно, подошёл и положил свою тяжёлую руку ей на плечо. Заглянул в глаза.
— Выводы, Катюха. О своих действиях и их последствиях. Я знаю, что ты не ясновидящая и не могла знать о том, что он делает, но звоночки, что с ним лучше не связываться, были. Чёткие и ясные... Вот так... Живи так, чтобы тень на тебя не падала...
Он замолчал и вернулся на свой стул. Снова тишина. Но уже обычная. Настенные часы отбивали секунды. Катька посмотрела на них. Ого! Скоро должна была прийти ненавистная Ирка.
— Ничего себе! — теперь уже голос был своим. — Время-то! Побегу я!
— Ага! — брат улыбнулся, он знал, с чего это она вдруг заторопилась.
Катька оделась, брат открыл дверь, она вышла в коридор, и вдруг из клубка мыслей одна развернулась перед ней, как лента телетайпа.
— Слушай, а девчонка та... как она... почему она там оказалась?
— Олежка начал к ней приставать, она дала ему по морде, ушла... но по незнанию и под алкашкой повернула не в ту сторону. А потом совсем всё... глупо. Видимо, хотела через овражек перейти, споткнулась, упала, потеряла сознание, захлебнулась... Ладно, беги...
Он закрыл дверь. Катька развернулась и медленно спустилась вниз, вышла из подъезда. Уже стемнело, и было холодно, если не минус, то очень близко.
Она посмотрела на небо. Оно было чистое, глубокое, с несколькими звёздочками. Она выдохнула облачко пара. И пошла к остановке.
Она представила себе эту незнакомую Валерию. Злую, пьяную. Выходящую из тех же ворот, что и она сама неделей ранее. И поворачивающую не направо, к станции, а налево — в темноту, к оврагу.
Глупо. Дурацко. Случайно.
И в этой дурацкой случайности была какая-то невыносимая, чудовищная закономерность. Холодная, беспощадная. Математически выверенная. Для которой было неважно, была ли девчонка хорошей или плохой. Которая создавала цепочку из множества мелочей, которые и привели её к тому оврагу.
«По незнанию и под алкашкой». Эти слова стучали в висках в такт шагам. Она представляла, как та девчонка идёт по той гравийке. Темно. Холодно. В ушах, наверное, ещё звенит от пощёчины, которую она дала Олегу. Сердце колотится от злости и унижения. Она хочет поскорее уйти, скрыться, оказаться дома... не зная, что идёт не туда. Спотыкается, падает... Темнота, которая уже не станет светом.
Катька резко остановилась, опершись о холодную стену какого-то гаража. Её вырвало. Она стояла, сгорбившись, давясь кашлем и кусками ещё непереваренных бутербродов, и понимала, что её тошнит не от представленной картины чужой смерти. Её тошнило от осознания собственного везения. От понимания, насколько хрупка эта грань. Она могла оказаться на месте Валерии. Легко. Если бы не ударила Олега, а взяла бы у него ту папиросу «для настроения». Если бы напилась в стельку от безысходности и тоски. Если бы после ссоры с матерью не пошла на автовокзал, а побрела бы к Комбинату, к «друзьям». Если бы... если бы...
Она выпрямилась, вытерла рот рукавом. Дрожь проходила, сменяясь ясностью и пониманием. Потому что та девчонка, та Валерия, своей глупой, случайной смертью дала ей самый жёсткий урок из всех возможных.
Урок о цене каждого шага, каждого выбора, каждой минуты слабости или бездействия.
Она глубоко вдохнула, расправила плечи и пошла дальше.
__________________________________________________________________________________________
__________________________________________________________________________________________