Жила в городе-порте девица по имени Ольга. И красавица, и разумница, и должность у неё была видная, смотрительницей маячных огней по всему побережью значилась. Казалось бы, живи да радуйся. Ан нет, счастья то не было. Начальство-штормовое на неё всю чёрную работу сваливало: то ведомости в бурю заполняй, то за провиантом для дальних маяков гоняй. Коллеги-матросики за спиной «Олька-приживалка» шептались, а в глаза улыбки липкие. Работы у ней как морской воды, а благодарности ни капли. Всё она терпела, всё принимала, всем «да» говорила. Боялась осуда пуще шторма, хорошей для всех быть хотела. А стала тряпкой мокрой, о которую все ноги вытирали.
Дошла Ольга до края, стоит на утёсе, смотрит на туман, и душа ноет: «И для чего весь свет?». Услышал её стон ветер-северный:
– Чего ноешь, глупая? –прошипел он. – Силу свою на ветер пускаешь, чужим парусам помогаешь, а свой челн на мели гниёт. Ступай к Яге Камчатской. Та у нас не печки сторожит, а огонь подземный да людские узлы. Может, и твой развяжет.
Яга Камчатская жила не в избушке, а в фумароле, каменной расщелине, откуда вечный пар идёт. Сидела она на глыбе каменной, в руках прялку из китового уса держала, но не шерсть пряла, а струи пара в причудливые узлы закручивала.
– Зачем пришла, ясочка? – спросила Яга, не глядя. – У тебя на лице все твои «да» написаны, будто штрихи на карте поражений.
– Помоги, бабушка. Сил моих нет. Меня все рвут…
– Рвут? – Яга фыркнула. – Сама рвёшься. На клочки. Каждому по клочку отдаёшь: начальнику кусок терпения, матросику кусок улыбки, бумаге кусок жизни. А что себе оставила? Дырку от бублика?
Глаза у Яги были тёмные, как вулканическое стекло, а в глубине огонёк змеиный.
– Страшишься слова «нет». Думаешь, мир рухнет. А он, душенька, на «нет» и держится этот мир. Берег это «нет» для океана. Борт - «нет» для волны. А ты как вода без берегов: растекаешься, пока не испаришься. Надо грань найти. Свой обсидиановый край.
Яга отдала Ольге семь черных камушков-обсидианов, и сказала:
– Иди по тропе к Камчатскому сердцу и у него совету проси. Дорога дальняя предстоит тебе, чтобы услышать его голос да понять его верно. Сперва тебе надобно к Ядовитому Зеркалу в чреве Семячика сходить, увидеть своими глазами, какая красота жизнь душит. Потом в Котёл Узона, там послушаешь, как земля гневается по-честному. Дойди до Трёх Братьев, узнаешь можно ли океану грудь подставить, расскажешь мне опосля.
Семь камушек и семь мест заповедных тебе обойти надо, у верного места бросай камень и слушай, что мир тебе в ответ скажет. А услышишь своё, мотай на ус прежде чем к Камчатскому сердцу отправиться. Не торопись! Упустишь суть - сгинешь в дороге!
Взяла Ольга камушки от Яги, тревожится да боится, вдруг не расслышит чего, вдруг не справится. Вспомнила жизнь свою постылую, да и решила: «Что воля, что не воля - все одно, только мочи нет терпеть такую жизнь. Будь что будет, пойду тропой Камчатского сердца».
Собралась Ольга в путь и сперва к озеру Зеркалу в чреве Семячика, как Яга наказала. Долго шла она по сыпучему шлаку, вдыхая кислый дух серы, будто сама земля здесь не выдыхает, а выдыхается. Ветер выл в расщелинах, как голоса коллег, что всегда ноют да требуют. И вот открылась перед ней каменная чаша кратера, а в ней озеро. Не синее, не зелёное, а ядовито-бирюзовое, до неестественности яркое. Вода стояла недвижно, будто не вода, а расплавленный камень-самоцвет. Над ней ни ряби, ни черты - совершенное зеркало в оправе из лимонно-жёлтых, охристых, ржавых склонов. Красота, да нутро от такой красоты сжимается ужасом. Ольга подошла к самому краю, туда, где чёрный песок обрывался в ядовитую гладь и увидела своё отражение. Оно мало напоминало отражение в ее домашнем зеркале, было идеально-чётким, но мёртвым. Черты те же, но в них не было ни усталости, ни печали, ни даже злости. Лицо застывшей фарфоровой куклы, которую все хвалят за безупречность. «Неужели это я?» – мелькнуло в ее мыслях. И в этот момент отражение в ядовитом озере улыбнулось широкой, но пустой, дежурной улыбкой «всегда хорошей Ольги», которую она надевала на работу. Улыбкой-маской, за которой ничего нет. Ольга отшатнулась от этой идеальности. Ей стало страшно, потому что она узнала в этом лице свой ежедневный подвиг: быть удобной, предсказуемой, не имеющей права на свою тень. Озеро отражало не её душу, а ту скорлупу, которую она сама годами лепила, чтобы нравиться. И скорлупа эта была прекрасна, да только ядовита, как эта вода, в которой нет жизни.
Тихий голос, похожий на шелест серного дыма, прошептал внутри: «Останься такой. Это же твоя сила. Ты всем нравишься. Без этой улыбки ты никто. Ты станешь… страшной. Неудобной. Такой, как эта дикая, страшная камчатская земля вокруг». Искушение обуяло Ольгу, чуть было не поверила, что её ценность только в этой гладкой, нетоксичной для других поверхности. Отказаться от своих острых углов, как отказалась от них эта вода, убив в себе всё живое ради кристальной чистоты, разве за таким ответом она пришла?
Яга велела бросить камень, поэтому Ольга сжала в ладони первый шершавый, холодный, с острым краем, обсидиановый осколок. В отражении она видела, как её рука с камнем казалась чужой, искажённой, почти уродливой на фоне той фарфоровой куклы. «Испорчу красоту», – подумала она, но всё же разжала пальцы.
Камень не упал со всплеском, лишь лёг на плотную, маслянистую поверхность озера и… не потонул. Полежал секунду, будто не решаясь нарушить этот покой, а потом медленно, нехотя начал погружаться, оставляя за собой не круги, а мутные, грязные разводы, которые ползли по идеальной бирюзе, как проказа. И отражение её лица заколебалось, расползлось, стало пятнистым, больным. А когда муть чуть осела, она увидела уже другое лицо, своё: усталое, с тёмными кругами под глазами, со сжатыми губами. Не идеальное, а настоящее.
Ольга развернулась и пошла прочь, а в руке будто остался холодок от того озера. Но теперь он напоминал не о страхе, а о простой мысли: «Лучше быть живым, шершавым камнем на берегу, чем мёртвым самоцветом в ядовитой луже». Она вытерла лицо и почувствовала под пальцами не гладкую кожу, а лёгкую шероховатость от ветра и слёз. И это было честно.
«Идеальная для всех, значит мёртвая для себя. Красота, лишённая жизни, становится ядом» – думала Ольга направляясь навстречу новому испытанию.
От ядовитой глади озеро Ольга долго спускалась в долину, похожую на рану земли. Воздух здесь был гуще, пропах тухлятинкой да железом, и каждый вдох обжигал нутро. Под ногами у нее была не твёрдая порода, а зыбкая, бурая почва, что хлюпала и чавкала, словно земля тут живая, но больная плоть. Вокруг ни деревца, ни травы, только плюющиеся грязевые котлы, жёлтые лужицы серы да белые космы пара, что вырывались из трещин с шипеньем, будто змеиное царство обрело там приют. Эта не привычная красота, выглядела как откровенное безобразие земли, но был в этом странный покой.
Ольга стояла на краю большого котла - огромной, пузырящейся лужицы грязи, цвета ржавого железа. Лужа не просто кипела, она жила: булькала, плюхалась, выплёскивала комья, дышала едким паром. В этом хаосе был сложный, древний ритм, будто земля здесь переваривала саму себя, чтобы родить что-то новое. Ольга смотрела, и её собственное нутро отзывалось на этот клокот, где-то глубоко, под слоями усталости и хороших манер, что-то зашевелилось в ответ.
Ей вдруг стало страшно не от вида, а от узнавания. Этот рёв пара, эти выбросы грязи, о, это же был голос её собственного, никогда не высказанного гнева. Того, что клокотал, когда начальник совал лишнюю папку. Того, что выл, когда коллега отпускал шуточку и смешок за спиной. Того, что булькал ядом, когда она в сотый раз говорила «да», чувствуя, как её границы размываются. И она боялась этой силы. Боялась, что если даст ей волю, то взорвётся, как фумарола, и испачкает всех вокруг, станет неконтролируемой, уродливой.
Стоя у края, она чувствовала, как тепло котла манит. Шёпот был уже другим, не как у озера: «Брось всё. Плюнь на всех. Дай волю. Пусть узнают, какая ты на самом деле! Злая! Сильная! Пусть боятся!». Как же ей захотелось прыгнуть в эту бурлящую ярость с головой, превратиться из «удобной Ольки» в вулкан ярости, чтобы все наконец отшатнулись в ужасе, стать не удобной, а страшной.
Ольга помнила про наставление Яги, достала второй обсидиановый осколок. Её руки дрожали, она не хотела бросать его в этот живой котёл, казалось, он зашипит и выплюнет обратно раскалённой грязью. Она присела на корточки, протянула руку над паром и жар опалил её кожу. Тогда она не стала бросать камень, а осторожно, как зонд, опустила его острым концом в густую, тёплую грязь у самого края.
Раздался не всплеск, а глухое «чпок». И тут же котёл ответил, ритм бульканья изменился, стал громче, настойчивее. И сквозь шипение пара Ольге почудились не звуки, а слова. Даже, не слова, а ощущения, облечённые в вибрацию:
«Довольно…
Моё…
Стой…
Не тронь…
Отойди…»
Это был не человеческий голос самой границы, голос земли, говорящей:
«Я здесь, это Я. И у Меня есть предел».
Ольга вытащила камень. Он стал горячим, облепленным тёплой, серой глиной, которую она стала счищать пальцами. Счищая грязь Ольга подумала:
«Кто сказал, что гнев – это грязь? Он кипит не для того, чтобы обжечь других, а чтобы предупредить: «здесь моё, дальше нельзя.
Это не позорная, а природная сила. Узон не стыдится своих фумарол, да и мне не надо стыдиться своего гнева, это же часть моей «геологии».
Обсидиан стал снова чистым, почти чёрным, но теперь от него шёл лёгкий парок в холодном воздухе. Контакта с гневом не нужно бояться, можно коснуться его осторожно, как Ольга камнем, не погружаясь с головой, но и не убегая, и от этого камень не испортился, а зарядился теплом.
Ольга положила тёплый камень в карман. Он грел бедро через ткань, напоминая не об ожоге, а о внутренней печке, которую она только что обнаружила. Шла дальше, и запах серы теперь казался ей не вонью, а честным запахом силы, да, грубой, да, неотёсанной, но настоящей. И впервые за долгое время уголки её губ не потянулись в дежурную улыбку. Они были спокойны и тверды, как линия горизонта над сопками.
От душного котла Узона тропа повела Ольгу вниз, к морю и морем. Воздух стал влажным, солёным, тяжёлым, не от серы, а от бескрайней воды. Скоро она вышла к Авачинской губе, так зовут ту бухту, стояли Три Брата. Не просто скалы, а три исполинских кекура, три зуба, тёмных, как спина спящего кита, выстроившихся в цепь поперёк входа в бухту. А в них бился океан, весь Тихий океан, вся его ярость и мощь налетала на скалы. Волны не ласковые, что у берега, а громадины в три человеческих роста с рёвом разбивались о камень. Грохот стоял такой, что дрожали кости. Брызги взлетали выше верхушек скал и падали дождём. Ольга видела, как вода не просто омывает камни, пожирает их, пытается сгрызть, столкнуть, уничтожить. Но Братья стояли не шелохнувшись, лишь чёрные бока их блестели от вечной влаги, как сталь.
И тут она поняла: вот он, образ всего, что на неё давит. Начальник не кислое озеро и не булькающий котёл. Он как эта океанская волна, бесконечная, безликая, слепая в своей силе. Коллеги, сплетни, горы работы: всё это разные лики одного и того же океана, который хочет стереть её в порошок. А она до сих пор пыталась быть такой же скалой, как Три Брата и выдержать прямой удар. Только от этого трещала по швам.
Её охватил ужас ничтожности. Что её маленькое «нет», её обида, её усталость перед этим рёвом? Это даже не капля в море. Это пыль на ветру. Как может её тихий голос что-то изменить, если даже каменные великаны лишь молча терпят, стираясь по миллиметру в веках? Она почувствовала, как желание бороться покидает её. Зачем? Против океана не устоять.
Шум прибоя сложился в навязчивый, гипнотический шепот: «Смирись. Расслабься. Прими форму, какую дадут. Пусть омывают. Всех омывают. Ты не особенная. Просто стань частью этого шума, частью этого вечного движения. Перестань сопротивляться и будет легче».
«Капитулировать? – думала Ольга, – Перестать быть скалой, и стать песком, который волны носят без боли?».
Ольга помнила про испытание, вязала обсидиан. Он лежал в ладони холодным, тяжёлым, чужеродным на фоне этого бушующего величия. Бросить его в океан? Бессмысленно.
Она нашла в стороне маленькую, каменистую бухточку, почти лужу, отделённую от основного прибоя грядой валунов. Здесь вода была спокойной, лишь лениво лизала камни. На дне, на мелководье, лежали гладкая галька и пустые ракушки.
Ольга не стала бросать камень, спустилась в эту бухточку, ощутила ледяную воду своими щиколотками, и аккуратно положила обсидиан на дно, среди другой гальки. И произошло два чуда.
Чёрный, острый обсидиан не затерялся. На фоне серой гальки он был инородным телом, центром. Он не пытался остановить океан, просто заявил: «Я здесь. И я другой».
Глядя на него Ольга думала: «Может быть моя устойчивость начинается с малого? И мне не нужно становиться исполином? Возможно, мне достаточно быть непохожим, инородным, но цельным в нужной точке и мир начнёт формироваться вокруг меня?»
А через несколько минут маленькая волна, пробравшаяся через валуны, принесла песчинки и мелкие ракушки. Они начали оседать вокруг обсидиана, пытаясь зацепиться за его бока. Он стал ядром, основой для нового, крошечного рельефа. Не волнорезом, фундаментом.
«Может мне не надо бороться с океаном? Может быть, моя сила не в том, чтобы принимать главный удар, как Три Брата, а в том, чтобы создать своё защищённое место и укрепить его?
Моё «нет» не крик в бурю. Оно может быть, как этот чёрный камень, положенный на дно тихой воды. Его не смоет, потому что он не сопротивляется потоку, но он меняет ландшафт дна, и поток сам начинает течь иначе.
Давление мира вечно. Но можно не быть его мишенью. Можно отойти в сторону, на мелководье своих чётких обязанностей и прав, и оттуда наблюдать за штормом, не участвуя в нём».
Ольга вышла из воды, ноги заледенели, но в кармане был третий камень, она не смогла его оставить, он стал ее холодным утешением. Шум океана теперь не давил, а оставался фоном. Ольга шла, и в голове складывалась простая формула: «Я не скала на пути волны. Я новый камень в своей бухте. И этого достаточно». И впервые за многие месяцы её плечи не были сгорблены под воображаемой тяжестью океана. Они просто несли свой собственный, обсидиановый вес.
От грохота океана тропа увела Ольгу вглубь суши, в широкую, заснеженную долину, похожую на простыню, которую забыли встряхнуть. Воздух стал колючим, молочным от мороза. Всё было затянуто сизым туманом, и только тёмные пятна карликовых кедров пробивались сквозь белизну. Тишина здесь была не отсутствием звука, а субстанцией. Она давила на уши после океанского рёва, заставляя сердце биться громче, будто оно пыталось заполнить пустоту. Ольга шла, и каждый её шаг по снегу звучал как кощунство, хрусть-хрусть, слишком громко, слишком навязчиво.
И вдруг туман расступился, перед ней лежало озеро, но не такое, как она видела прежде. Оно было тёмным, почти чёрным, и над ним стлался густой, молочный пар, будто вода дышала тёплым сном. По краям озера снег подступал к самой кромке, но не таял, лежал нетронутой белой каймой. Контраст был поразительный: ледяная белизна земли и тёмное, парящее тепло воды. Не было ни бульканья, ни шипения. Только пар, медленно и величаво поднимавшийся в стылый воздух и растворяющийся в нём. Это была не смерть, не замерзание, равновесие крайностей. Место, где стихии не боролись, а созерцали друг друга.
Ольгу охватила не паника, а глубокий, тоскливый страх пустоты. Тишина была страшнее океанского рёва, ведь в ней не было никого. Не начальника, которому можно сказать «нет». Не коллег, от которых можно отгородиться. Ничего. Только она сама и это безмолвное озеро. Ей стало казаться, что если она скажет своё «нет» в реальном мире, за этим последует именно это: абсолютная тишина, изоляция, вымороженное одиночество. Она испугалась не конфликта, а того, что будет после, пустоты, в которой она останется одна со своим решением.
Тишина начала шептать своим способом, нагнетая тревогу. «Вот оно. Вот что будет. Ты скажешь «нет», и все отвернутся. Тебе нечего будет делать, не с кем будет говорить. Ты останешься в вакууме. Лучше вернись к шуму, к грохоту, к боли, там хотя бы есть жизнь, там ты нужна». Ольге так захотелось сбежать от этой тишины обратно в привычный хаос, где её хоть как-то используют, где есть хоть какое-то доказательство её существования.
Но Ольга помнила: Яга велела бросить камень и только потом слушать. Она взяла четвёртый обсидиан, который казался неуместным, почти дерзким в этом царстве покоя. Бросить его в эту зеркальную, тёмную гладь? Это казалось кощунством.
Ольга подошла к самому краю, где снег встречался с тёплой землёй, присела. Зачерпнула ладонью воду. Вода была обжигающе тёплой, почти горячей, и пахла запахом глубинного тепла земли. Ольга не бросила камень, опустила его в воду у самого берега и отпустила. Камень не утонул с плеском, а медленно, бесшумно пошёл ко дну, оставляя за собой лишь лёгкую муть, которую тут же растворила вода. Он лёг на дно, среди тёмной гальки, и стал её частью. Пар над этим местом даже не дрогнул.
Ольга села на снег, сняла ботинки и носки, и опустила ноги в тёплую воду. Холод спины и тепло ног. Контраст. И в этой точке баланса с ней что-то случилось. Тревога утонула, как тот камень. Осталось только ощущение: тишина не наказание, а пространство. Пространство, которое она может заполнить не чужими требованиями, а собственным дыханием, своими мыслями, своим покоем. В этом месте не нужно было быть удобной, сильной, стойкой. Можно было просто быть. И этого было достаточно.
«Моё «нет» не создаёт войну, оно создаёт паузу. И в этой паузе можно услышать наконец себя» – думала Ольга наслаждаясь зимним теплом. Долго сидела так, глядя, как пар поднимается к небу, а когда вытащила ноги, они парили на холодном воздухе. Она не спеша надела носки и ботинки. Четвёртый камень она оставила на дне. Он был дома, а в её кармане теперь лежала не физическая вещь, а ощущение этой тишины твёрдое и тёплое, как обсидиан на дне горячего источника. Ольга шла дальше, и её шаги по снегу уже не казались ей такими громкими. Они были просто её шагами и этого было достаточно.
От тихой, тёплой воды Ходуток Ольгу вынесло на открытый, продуваемый всеми мыслимыми ветрами перевал. Тропа вилась по самому гребню хребта, иди и чувствуй себя стержнем флюгера, на который давит со всех сторон.
Здесь было два океана воздуха, сталкивающихся прямо над её головой. Слева, со стороны Охотского моря, накатывал влажный, тяжёлый, ледяной поток, он лез в рукава, в воротник, обволакивал сыростью и звал опустить голову, сжаться, спрятаться. Это был ветер долга, усталости, «надо». Справа, со стороны Тихого океана, бил резкий, солёный, яростный шквал, он сек лицо колючей пылью, пытался сбить с ног, требовал либо бороться, либо бежать. Ветер гнева, протеста, борьбы. А посередине, в узкой полосе тропы, они сшибались, рождая вихри, которые крутили пыль столбами и выли на разные голоса.
Ольга остановилась, едва удерживая равновесие. Перед ней открывалась панорама на двух исполинов: слева массивный, заснеженный Корякский, справа, дымящийся Авачинский. Каждый вулкан был как бы хозяином своего ветра. Она стояла не между озёрами, а между двумя гигантскими, противоположными силами и понимала: её жизнь как этот перевал. Начальство как тот тяжёлый, давящий ветер, с охотского моря, что душит сыростью. Коллеги и хамство как резкий, солёный тихоокеанский шквал, что бьёт по лицу. А она в эпицентре, где её рвёт на части.
Ольге стало страшно от выбора, казалось, нужно примкнуть к одному из лагерей. Стать либо такой же холодной, неподвижной и тяжеловесной, как Корякский, замкнуться в себе, ожесточиться, либо стать такой же огненной, взрывной и опасной, как Авачинский и опалить всех своим гневом. Оба пути казались предательством себя, но стоять посередине, терзаемой вихрями, означало скоро сломаться.
Ветры, казалось, спорили, используя её как арену.
Влажный шептал: «Уступи. Согнись. Стань удобной. Тебе же легче будет. Все так живут».
Яростный выкрикивал: «Дай сдачи! Взорвись! Покажи им всех! Пусть боятся!».
Ольге хотелось поддаться одному из этих голосов, чтобы наконец прекратить мучительную борьбу. Выбрать хоть какую-то определённость, даже если она уродлива. Она достала пятый обсидиан, который получила от Яги, но бросить его было некуда, под ногами лишь камень да небо. И тогда она сделала не то, что делала раньше: присела, закрылась от ветров спиной и курткой, прижала обсидиан к земле, как якорь. Затем встала, зажала камень в кулаке и, чувствуя его шершавую, реальную твердь, сделала три шага вперёд, по тропе, а не в сторону.
И обнаружила неожиданное: ровно по линии тропы дул третий ветер. Слабый, почти неуловимый, не холодный и не яростный. Тёплый, упругий, ровный поток, тянулся снизу, из долины, где зеленели стланики. Этот ветер не боролся с другим, просто тек своим путём. Но чтобы его почувствовать, нужно было перестать сопротивляться двум другим и настроиться. Это был ветер её собственного пути, не борьбы и не капитуляции. Упрямого, спокойного движения вперёд. «Я не обязана нравиться всем ветрам. Я могу просто идти, позволив им выть по сторонам, но не пуская их внутрь» – подумала Ольга и разжала кулак. Обсидиан стал тёплым от её руки, и она положила его в маленький мешочек на шнурке, повесила на шею, под одежду. Чтобы он грел грудь и напоминал: у неё есть свой центр тяжести. Ольга пошла по тропе, и теперь уже не два ветра терзали её, а один чужой бил в левое плечо, другой в правое. А она, выпрямив спину, шла сквозь, чувствуя на груди тёплую тяжесть своего решения. Ей не нужно было становиться вулканом, чтобы выстоять, достаточно было быть путником, который знает свою тропу.
От ветряного перевала тропа петляя и виляя среди сопок, лесов и равнин спускалась в глубокую чашу, зажатую между гор. Воздух здесь стал густым, тихим, настоянным на запахе влажного мха и далёкого дыма. Шла Ольга уже в сумерках, и когда вышла на берег, дух её захватило.
Озеро Курильское лежало перед ней огромным, тёмным зеркалом, в котором тонули отражения спящих вулканов. Небо на востоке было уже чёрным, усыпанным звёздами, а на западе тлело последней сизой золотистой полоской. И прямо над гладью воды, от одного берега к другому, легла Лунная Дорога. Не какая-то там метафора, а настоящая Лунная Дорога. Полная луна, выйдя из-за гребня Ильинской Сопки, выткала на чёрной воде широкую, мерцающую серебряную ленту, идеально прямую, не дрожащую, сверхъестественно яркую. Казалось, по ней можно уйти в самое сердце ночи.
Ольга замерла на берегу. Эта дорога была всем, чего она так жаждала в своей «правильной» жизни. Чистота. Ясность. Неоспоримая, хрупкая красота, похожая на её прежний образ: идеальная сотрудница, безупречная, предсказуемая, всегда излучающая ровный, холодный свет. Но глядя на эту неподвижную, мёртвую красоту, Ольгу охватило странное чувство. Это была красота неживого, как у той куклы в кислотном озере. В ней не было ни ряби, ни жизни, ни тёплого дыхания. Она была пленницей собственного совершенства.
Ольга испугалась не разрушения, а того, что дорога останется нетронутой. Что она так и не решится бросить камень, чтобы не испортить эту картинку. Ведь если разрушить этот идеал, что останется? Бесформенная рябь? Тьма? Потеря себя? Она боялась, что её «нет» разобьёт её хрупкую, вымученную идентичность «хорошей девочки» в осколки, и собрать её будет нельзя.
Лунный свет, казалось, пел холодную, усыпляющую песню: «Не тронь. Всё и так прекрасно. Ты Лунная Дорога, прямая, светлая, понятная всем. Любой камень - варварство. Оставайся красивой. Оставайся удобной. Не становись… рябью».
Как же хотелось сохранить статичный, мёртвый идеал, даже если он душит. Он знаком, он безопасен, его ценят.
Ольге совсем не хотелось выполнять поручение Яги, бросать камень, искать ответы. Пока Ольга боролась с собой шестой обсидиан уже был в её руке. Она стояла на самом краю воды, где чёрный вулканический песок был влажным и холодным. Лунная дорога лежала в десяти шагах от неё. Чтобы бросить, нужно было сделать шаг в ледяную воду, который она все же сделала после долгих колебаний. Вода обожгла холодом щиколотки. Ольга замахнулась и бросила камень не в сторону, а прямо в самую середину серебряной ленты. Удар был негромким, но сокрушительным для тишины. Камень пробил гладь, и Лунная Дорога разлетелась, не исчезла, раскололась на тысячи, на миллионы сверкающих осколков, которые заплясали по воде, замигали, заиграли, как рассыпанные алмазы. Они сталкивались, дрожали, переливались. И Ольга увидела, что это не хаос. Это новый узор, бесконечно более сложный, живой, динамичный. Каждый осколок был всё тем же лунным светом, но теперь он отражался под разными углами, показывая множественность, глубину, игру. Через несколько минут крупные круги ушли, но мелкая, почти невидимая рябь осталась. И Лунная Дорога собралась вновь, только теперь она была не идеально прямой линией. Она дышала, в ней были лёгкие волны, тени, жизнь. Ведь целостность не в неподвижности, а в способности собраться заново после удара. «Моё «нет» не уничтожает меня. Оно делает меня сложнее, глубже, живее. Настоящая красота в движении, в игре света и тени, в способности быть разной и при этом оставаться собой. Моё «я» не хрустальный шар, который можно разбить, оно как лунный свет на воде: его можно на время рассыпать на осколки, но он соберётся вновь, обогащённый новыми гранями. Стать многогранным, сложным, иногда колючим, но настоящим, куда лучше, чем быть плоским отражением чужого ожидания» - с этими мыслями Ольга вышла из воды, её ноги горели холодом. Шестой камень она не искала, он остался на дне, первоначальной причиной этого чуда. На груди, под одеждой, тёплый обсидиан на шнурке казался теперь не якорем, а сердцевиной, вокруг которой кристаллизуется её новая, более сложная самость. Она шла прочь от озера, оглянулась на прощание. Лунная Дорога всё так же лежала на воде, но теперь Ольга знала: она не боится стать рябью, потому что рябь, это язык, на котором вода говорит с луной. И этот диалог прекрасен. Она знала, теперь то она готова к встрече с Камчатским Сердцем.
От озерной глади тропа повела Ольгу вверх, навстречу грохоту, который чувствовался кожей раньше, чем достигал ушей. Воздух сгущался запахом серы и раскалённого камня, земля под ногами вибрировала, словно по ней бежал тяжёлый поезд. Вокруг больше не было ни леса, ни снега лишь чёрный шлак, жёлтые выцветы серы и стелющийся пар, застилавший глаза едкой пеленой. Это было похоже на вход в гигантскую кузницу Бога, где ковали сами материки.
И вот она поднялась на край кальдеры, перед ней открылась панорама, от которой перехватило дыхание. Мутновский не спал, дышал: из десятков фумарол с рёвом вырывались столбы пара, сливаясь в белесый полог над кратером. Земля была испещрена кипящими грязевыми котлами, откуда булькала серая жижа. Ледник на склоне таял, рождая молочно-белые потоки, которые тут же исчезали в трещинах. Это не было красотой в привычном смысле, Ольга видела перед собой силу в её самом обнажённом, неудобном, первозданном виде, не просто вулкан, а олицетворение всей той мощи, которую так долго подавляла в себе. Гнев, который не просто кипел, как в Узоне, а рвался на свободу с рёвом. Упрямство, которое не просто стояло, как Три Брата, а меняло ландшафт. Энергию, которая не искала ничьих одобрений. В Камчатском Сердце она увидела себя саму, свою подлинную натуру, которую она заковала в лёд вежливости. И от этого зрелища её Дух просыпался.
Ольгу охватил священный ужас перед масштабом того, что ей предстояло выпустить. Это уже не было про то, чтобы сказать «нет» начальнику. Признать в себе эту титаническую, разрушительно-созидательную силу и взять за неё ответственность - вот уж задачка! Она боялась, что если выпустит это, то сожжёт всё вокруг: карьеру, отношения, свою прежнюю жизнь. Боялась стать из «просто Ольки» стихийным бедствием.
В рёве пара ей слышались два голоса.
Первый, старый и знакомый: «Заколдуй свой Дух обратно! Усыпи! Ты не справишься! Ты не вулкан, ты смотрительница маяков! Завали жерло своим послушанием!».
Второй, новый, яростный: «Выпусти! Разнеси всё к чёрту! Сбрось маски! Пусть все узнают, какая ты на самом деле!».
Яга велела бросить последний, седьмой камень. Но куда? В кипящий котёл? В жерло фумаролы? Это казалось бессмысленной жертвой.
Ольга стояла на краю, камни дрожали под ногами. И тут она вспомнила всё: ядовитое зеркало, булькающий гнев, океанское давление, тишину, выбор ветров, разбитую и собравшуюся лунную дорогу. Она поняла, что не должна ни хоронить Духа, ни выпускать его слепо. Она должна вступить с ним в диалог. И не стала бросать камень, присела, положила обсидиан на раскалённую от внутреннего жара землю и прижала его обеими ладонями. Тепло камня слилось с теплом земли. А Ольга закрыв глаза и выдохнув в этот камень все свои немые «нет», все обиды, всю усталость, всю подавленную волю, вдохнула обратно рёв вулкана, его неукротимую силу, его право быть собой.
Когда она открыла глаза, камень светился изнутри тусклым багровым светом, будто в нём запечатали крошечный кусочек магмы. Она подняла его, развернулась и швырнула не в жерло, а в склон вулкана, туда, где лежал подвижный шлаковый конус. Удар был негромким, но земля ответила глухим, мощным гулом, который прошёл снизу-вверх, как удар гигантского сердца. С конуса посыпались вниз камни, пробежала маленькая лавина и на миг рёв фумарол стих, будто вулкан прислушался. А потом зарокотал с новой, более ровной, уверенной силой. Не ярость, а заявление: «Я здесь. Я жив. И я знаю свою силу».
Слезы катились по щекам и уже не сдерживаясь, как молитва лились Ольгины слова:
– Моя сила не враг, она моя природа. Мне не нужно её ни убивать, ни слепо ей подчиняться. Нужно признать её, приручить и направить. Настоящее «нет» не эмоция, а геологическое событие. Оно меняет ландшафт отношений и должно исходить не из истерики, а из глубочайшего внутреннего гула самоуважения.
Чтобы договориться со своим Духом, нужно сначала коснуться его. Признать его существование, почувствовать его жар, а затем сознательно выбрать, куда направить его энергию. Я больше не жертва стихий. Я и есть сама стихия, которая научилась быть берегиней своих же берегов.
Ольга вернулась к фумароле Яги не уставшей, а перерождённой. В глазах её не было ни покорности, ни бунтарского огня. Лишь спокойный, ровный свет, как от отполированного обсидиана.
– Ну что, ясочка, – спросила Яга, не отрываясь от своих паровых узлов, – разбудила Духа? Или усыпила покрепче? Что поведало тебе Камчатское Сердце?
– Ни то, ни другое, бабушка, – ответила Ольга. Её голос звучал низко и звонко, как удар камня о камень. – Я с ним познакомилась. Теперь мы будем договариваться.
Яга наконец подняла на неё глаза и медленно улыбнулась, впервые за всё время знакомства.
– Вот теперь ты хозяйка. А ее глиняный горшок, что все могут тискать. Что возьмёшь с собой обратно, яхонтовая?
Ольга вынула из-под одежды мешочек с оставшимися у нее обсидианами и развязала его. Камни лежали на ладони: каждый со своей историей, своим уроком.
– Я возьму не камни, бабушка. Пусть у тебя остаются, авось к тебе еще кто явится, чтобы свой узел развязать. А я возьму их суть. Зеркало, чтобы видеть не маску, а лицо. Котёл, чтобы слышать гнев-сторожа. Бухту, чтобы строить, а не принимать удар. Тишину, чтобы слышать себя. Свой ветер, чтобы не метаться. Рябь, чтобы не бояться живой красоты. И гул в груди, чтобы говорить «нет» не голосом, а всей своей костью.
Яга кивнула и плюнула в свой котёл. Пар сложился в образ маяка на скале. Но теперь на башне маяка стояла не сгорбленная фигурка, а прямая, как свеча, женщина, лицо которой было обращено не вниз, к бумагам, а вдаль, к горизонту. И свет от маяка бил не ровной скучной полосой, а живым, мерцающим лучом, который то удлинялся, то укорачивался, будто дышал в такт океану.
– Вот твоя новая должность, – сказала Яга. – Берегиня не только огней, но и своих берегов. Ступай и помни мой последний завет: «Слово «нет», сказанное из глубины своего Духа, не разрушает мосты, а показывает, где проходят настоящие, крепкие берега реки. А по таким берегам и мосты строятся надёжные».
Ольга вернулась на свой маяк, не уволилась, не накричала на начальника, не поругалась с коллегами. Она изменилась изнутри, и мир отразил это.
Когда начальник-штормовик принёс папку с внеурочной работой, она не съёжилась и не взорвалась, посмотрела ему прямо в глаза своим новым, обсидиановым взглядом и сказала ровно: «Это не входит в мои обязанности смотрителя. Вот регламент. Я отвечаю за огни. А это ваша зона. Я сделаю своё. В срок». Он замер, покраснел, забрал папку и ушёл. Больше не приходил.
Когда матросики попытались пошутить, она не ответила улыбкой. Она повернула к ним лицо, спокойное, холодное, как поверхность озера и просто спросила: «Вам больше заняться нечем?». Шутки стихли. А через неделю самый бойкий подошёл и извинился.
Работы не стало меньше, но она перестала быть тяжёлой. Она стала делом. Чётким, ясным, своим. Она делала его не для похвалы, а потому что это было её берегом, её маяком и в этой ясности появилось место для тишины, для взгляда на море, для чашки чая просто так.
Она не стала счастливой в розовом, беззаботном смысле. Она стала цельной, в её душе теперь жил не рой тревог, а семь камней-столпов, собранных в прочный фундамент. А в самой глубине ровный, тёплый гул её собственного Духа, который больше не спал. Он бодрствовал и охранял её границы лучше любой стены.
А по вечерам, зажигая огни, она иногда смотрела на туман над морем и улыбалась. Она знала, что где-то там, на Камчатке, в фумароле, старая Яга закручивает очередной узел из пара, помогая новой заблудшей душе найти свою тропу. И это знание согревало её сильнее, чем любой маячный огонь. Потому что она больше не была одна. Она была частью великой, древней науки, науки быть собой.
Так одна из многих женщин вспомнила закон Яги Камчатской:
«Запомни, ясочка, – сказала на прощание Яга, вновь закручивая узлы из пара. – Слово «нет» самый главный узел на сети жизни. Он не рвёт связи. Он не даёт сети спутаться и порваться под чужим весом. Ты теперь свой узел завязала. Держи крепко. И учи других.»
#авторскаясказка #философскаяпритча #размышления #мудрость #сказкадлявзрослых #метафора #путь #самопознание #интеллектуальноечтение #непубличнаяфилософия #камчатскиесказки #сказки_стаменковой