А жила-была на Камчатской земле девица по имени Света. И была она, как говорят, тише воды, ниже травы. Не то чтобы робкая, опасливая да боязливая. Словно ручеёк подземный, что бежит, не зная куда, и света белого не видит. Работу любую делала споро, но без огонька, будто по мертвому чертежу. Улыбнется, а улыбка эта с губ не сходит долго, застывшая, как иней на болотной кочке.
Горе-учителя её, вишь ты, науськали: «Женское начало в принятии. Сиди да жди как земля под снегом. Ни мысли своей, ни воли, чистое зеркало». Так Света и сделалась зеркалом, да запылённым. Воли в ней с ноготок, да и тот сломан. Мечты, как пар от гейзера: вроде бы клубится, а дотянись рукой и нет ничего, только ладонь мокрая.
День её был ровен да скуден. Ходит по посёлку, а люди мимо, как кедрачи мимо карликовой берёзки. Не задевают, не замечают. Денег, что мох на камне: наросло немного, и всё. А про сердце девичье и говорить нечего, заперто оно было на глухой затвор, будто дверь в заброшенный барак. И жила в той темноте не женщина, а тень от женщины, дивчина-невидимка. Красота в ней была, да спящая, как красота вулкана, что покрыт вечной снежной шапкой. И не знала Света, что под той шапкой, и кипение, и сила, и краски невиданные. Пока однажды слух не дошёл до неё про Ягу Камчатскую, что в предгорьях живёт, да не простую, а ведунью равновесия. Собралась Света в путь-дорогу и отправилась скрытыми тропами к Яге. Встретила её Света не у избушки, а на пригорочке у старой, покосившейся триангуляционной вышки, поросшей рыжим лишайником да ржавчиной. Смотрит, а одета Яга не в лохмотья, а в поношенный до блеска комбинезон вулканолога, поверх которого безрукавка из шкуры снежного барана болталась. Волосы у нее седые как пепел, заплетены в одну тугую, длинную косу, похожую на жгут из лавовых волокон. В руках не метла, а посох из коряги ольхового стланика, набалдашником которому служил кусок пемзы. Лицо Яги испугало Свету, ей казалось, что она на старую карту Камчатки смотрит: морщины, словно русла высохших ручьёв, глаза, как два глубоких озерца в тени кедрача, тёмные, но с отсветом отдалённого пламени. От неё пахло горьковатым дымом тлеющей сланцевой глины, сушёным кипреем и чем-то древним, каменным.
Света подошла, не поднимая глаз, точно невесть откуда взявшийся и тут же застывший туманчик. Остановилась в трёх шагах, руки сложила, плечи вперёд подала:
– Здравствуй, бабушка, - тихо и ровно завела разговор Света. – Меня… меня Светой зовут. Говорят, ты… помогаешь. Мне помочь нечем. Я как есть… пустая. Ничего не получается. Ничего не хочется. Учили меня быть правильной, тихой, водой стоячей… А я, видно, и стоячей-то быть не могу. Застоялась вся, словно родник, что пеплом засыпало: и есть вода где-то в глубине, да не пробиться ей. Помоги… или скажи, куда идти, чтоб не мешать.
Смотрит Яга на девушку внимательм, тяжелым взглядом, будто взвешивая не её слова, а сам воздух вокруг неё. Хрипло ответила:
– Помочь? Помочь можно тому, кто движется. Ты ж не движешься. Ты само ожидание. Ожидание команды, разрешения, ветра попутного. А в Природе, дитятко, попутный ветер редкость. Чаще встречный, его и использовать надо.
Встала неспешно Яга, оперлась на свой посох. Вроде старушка, а чувствуется в ней сила крепкого дерева.
– Стоячая вода…– усмехнулась Яга, будто трещина пошла по застывшей лаве, – Стоячая вода киснет, гниёт, комаров плодит. Ты что, комаров плодить пришла? Нет? Тогда слушай.
Яга развернулась и посохом указала в какое-то ущелье, из готового раздавался гул.
– Слышишь? Это Богатырь не спит, день и ночь трудится. Вода там не стоит, падает. И в падении сила рождается. И голос.
Света поежилась и ответила робко:
– Но это же… разрушение. Падать страшно. Я так не могу.
Яга рассмеялась, а смех её будто воронье карканье тишину резал:
– Страшно? Да. А ты и не падай с утёса. Ты подойди. И первый урок будет простым: иди к подножию водопада. Да не под струи, а туда, где капли, как алмазная пыль, летят, и воздух дрожит от грома. Сымай свою обувь и встань босыми ногами на камни у самой воды и просто стой. Не думай о правильном. Стой и слушай. Слушай, как рев и шёпот друг дружке вторят. Как вода, мягкая в ручье, становится грозной в падении, а камень, твёрдый и неприступный, от этой воды становится гладким, округлым, красивым.
Стой там до тех пор, пока не услышишь в этом громе не один голос, а два. И пока не поймёшь, какой из этих голосов твой.
Испугалась девчонка, вспомнив как холодны бывают горные водопады:
– А… а если я не услышу?
Смягчилась Яга, стал её голос мягким как мох:
– Услышишь. Потому что он уже в тебе есть. Ты его просто запретила. Боишься своей силы, дитятко. Думаешь, сила это не женское. А я тебе вот что скажу: женское без силы – форма без содержания. Словно пузырь пара из фумаролы: лопнет, и нет его. А сила без женского – содержание без формы. Как огонь без жерла: слепой, жгучий, бесполезный. Иди. Водопад тебе первого союзника покажет, саму себя. Когда услышишь оба голоса, возвращайся. Дальше дорогу подскажу.
Яга посмотрела ей вслед своим тёмным, взглядом, в котором нет ни жалости, ни осуждения. Есть лишь знание, такое же древнее и неумолимое, как сам вулканический ландшафт. Знает она, что водопад не просто шумит. Он задаст ритм, вибрацию, которая начнёт и раскалывать лёд внутри Светы.
Путь был недолгим, но для Светы каждый шаг давался с трудом. Она шла, словно пробиралась сквозь паутину собственных страхов. Склон порос кедровым стлаником, который цеплялся за её одежду, будто пытаясь удержать: «Куда? Останься в тишине, в предсказуемости». Воздух становился влажным, заряженным, как перед грозой. И вот, сквозь деревья, она увидела его, не сразу весь, а сначала сияющую белую полосу, висящую в воздухе меж серых скал, и услышала нарастающий, низкий гудящий стон, в котором чувствовалась нечеловеческая мощь.
Когда она вышла на открытую площадку у подножия, дыхание перехватило. Шум водопада оказывал почти физическое давление на нее. Воздух вибрировал, мелкая дрожь шла по земле и входила в её тело через подошвы. Водопад жил пульсирующей, дышащей сущностью. Белая пена у основания клокотала, как гигантский котёл, а середина струи была прозрачно-зелёной, твердой, как ледяной клинок.
Влажность вокруг была всепроникающей. Мелкая, невидимая глазу пыль воды висела в воздухе, моментально покрывая её лицо, волосы, одежду прохладной, живой пеленой. Она была внутри водопада, даже стоя в десятке шагов. Солнце, пробиваясь сквозь туман, рождало не одну, а десятки радуг, которые дрожали, распадались и собирались вновь. Лихорадочная, динамичная, красота, почти пугающая своей неуловимостью.
Света испугалась не высоты и не воды, а того, что откликнулось болью внутри.
Её учили быть чётким контуром, а здесь всё было пронизано всеобщим движением, влажным смешением. «Я сейчас растаю, как кусочек сахара в этом чае, и меня не станет», мелькнула паническая мысль.
Этот рёв будто будил что-то спящее и огромное в её глубине. Свете было страшно, что если прислушается, то услышит в себе такой же неконтролируемый, дикий рёв, который разорвёт её хрупкую, «правильную» оболочку.
Она видела, как вода, которую можно пить и умываться, точила камень. На гладких, отполированных валунах у её ног не было ни одной острой грани. Сила, которая не ломает, но неумолимо меняет самую твёрдую материю, была для неё откровением и ужасом. «А если и во мне есть такая сила? Что она сделает со мной?»
Дрожащими руками она сняла ботинки. Камни под ногами были ледяными, шершавыми и неумолимо реальными. Света встала, как велела Яга, закрыла глаза, чтобы не отвлекаться на вихрь впечатлений, и начала слушать.
Сначала был просто оглушительный, единый РЁВ. Он заполнял всё сознание, но постепенно, как учатся различать вкусы в сложном блюде, она начала раскладывать этот рёв на голоса.
Гул шёл из глубины, из-под земли, из самого сердца падающей воды. Он был низким, бархатным, неспешным и звучал как сама вечность, как лоно:
«Я течение. Я начало, – выл это гул в сознании Светы. – Я то, что наполняет. Я терпение. Я то, что обнимает скалу, омывает корни, поет колыбельную лососю в икринке. Я не спешу, потому что я везде. Моя сила в принятии формы. Я то, что есть».
Следом Света услащала звон, он рвался сверху, с самой кромки обрыва. Он был высоким, чистым, металлическим, как удар камня об камень, звучал как мгновение, как клинок, как решимость:
«Я выбор. Я падение. Я воля. Я тот, кто режет воздух, бьёт в землю, рождает гром. Моя сила в действии, в движении вопреки. Я не могу не падать, в этом моя суть. Я то, что происходит!»
Гул и звон спорили в сознании Светы. Гул говорил: «Без меня ты пустой звук, исчезающий в воздухе». На что, звон отвечал: «Без меня ты мутная лужа!».
Но чем дольше Света слушала, тем яснее становилось: они не спорят, а поют дуэтом. Гул был фундаментом, основным тоном, а звон мелодией, что танцует на этом фундаменте. Один не существовал без другого. Падение без потока лишь пыль. Поток без падения всего лишь болото.
В какой-то момент страх отпустил её и Света открыла глаза. Она больше не видела «водопад» как нечто отдельное, она наблюдала единый процесс: река-обрыв-поток-пена-пар-радуга. И этот процесс был прекрасен своей целостностью.
Выходя из воды и согревая ноги, Света думала: «Я не должна выбирать между тишиной и криком, между принятием и действием. Я должна быть руслом, в котором они встречаются. Моя «женская» глубина – это то, что питает мой поступок. Мой «мужской» поступок, это то, что даёт моей глубине голос и форму. Целостность не в отсутствии одного из начал, а в их союзе, где они усиливают друг друга»
Она шла обратно к Яге другим человеком. Плечи сами собой расправились. В глазах, ещё красных от водяной пыли, появилась решительность. Она пришла к Яге, и не стала ждать вопросов.
Тихим голосом, в котором появилось эхо водопада, Света сказала:
– Я услышала. Они не два, они одно. Как вдох и выдох. Как… – она запнулась, ища слово.
– Как вопрос и ответ? – подсказала Яга, и в уголках её глаз заплелись лучики-морщинки, похожие на лучики солнца в брызгах.
– Да! – выдохнула Света. – Один спрашивает: «Что есть?». Другой отвечает: «Вот что происходит!». И вместе… вместе это жизнь.
Яга довольная, ширится от Солнца, кивает:
– Ну, вот и первый шаг. Ручеёк в тебе нашёл свой обрыв. А что с ногами?
Света показала подошвы, они были чистыми, но покрасневшими от холода камней.
– Хорошо. Камень почувствовала. Теперь, – Яга протянула руку, – что принесла из гостей? Не просто же так ходила.
И Света, неожиданно для себя, достала из кармана небольшой, гладкий, почти круглый камень. Он был тёмным, но насквозь пронизанным тончайшими белыми прожилками.
– Он лежал прямо у воды. Он не острый. Он… завершённый.
Яга взяла камень, повертела в пальцах.
– Камень, рождённый огнём, да обкатанный водой. И прожилки эти не трещины, а память о движении, что его создало. Первый твой талисман, дитятко. Не чистое «инь», не чистое «ян». А со-единение. Теперь ты готова идти дальше, к следующему дыханию Земли.
Пока иди спи, сил набирайся, завтра тебя новое задание ждет.
Проснувшись увидала Света, что сидит Яга на завалинке своей избушки-лаборатории, у сложенной из камней печурки, где в чугунке что-то тихонько булькает, горьковатой смолой кедрача да сушёной неркой. Стоит Света перед ней, хоть и после сна, а ещё вся во власти водопада, в ушах шум стоит, в плечах лёгкость небывалая. Морщится Света от запаха варева ведуньи, Яга глядит на неё прищурясь, будто цену новому товару прикидывает.
– Что, дитятко, оглушило тебя? Голоса-то различила, ладно. Музыку услыхала, дело хорошее. Только вот беда: песню спеть можешь, а слова-то в ней пустые пока. Сила есть, да наполнения нет. Воду с горы низринуть, каждому потоку дадено. А огонь из-под земли добыть, тут уж сноровка нужна, да смелость, чтоб не обжечься о самую суть.
Помолчала Яга, поковыряла посохом золу.
– Испугалась ты там, у Богатыря? Правильно делала. Страх сторож мудрый. Только теперь тебе в такое место идти, где страх не кричит, а молчит. Молчит да душит, будто туман тяжёлый. Знаешь такое место? Долину Спящего Духа? Туда, где земля дышит тихо, да так, что всякая животина стороной обходит. Где трава не растёт, а воздух будто вода стоячая, да выпить нельзя.
Света слушала, и лёгкость из плеч уходить начала. В животе холодком ёкнуло.
– Бабушка, да зачем туда? Там же… мёртвое место. Ни силы водопадной, ни жизни.
– Зачем? – Яга хмыкнула. – А затем, что и в тебе до сей поры такие долины есть. Ухоженные, прибранные, да мёртвые. Туда ты сама всё живое в себе и ссылала, что по твоим «законам» не подходило. Гнев там спит, и воля непроявленная. Да страсть, что углём, раскалённым под пеплом лежит. Пора туда сходить, хозяйкой проведаться. Задание простое: найди в той долине Пещеру-Утробу, не глубока она, а приметная, камень над ней будто сердце, застывшее. Набери у самого входа горсти земли, что теплее солнца будет. Не поверхностной, холодной, а той, что глубже, у самого нутра.
Света глаза округлила.
– Тёплой земли? Да там, сказывают, и летом лёд в тени не тает…
– Сказывают! – отрезала Яга. – А ты иди да посмотри своими глазами. Испугаешься, назад воротись. Не велик спрос! Только тогда и путь твой на этом кончится. Становись опять ручьём подземным, неслышным. Выбор за тобой.
Сказала и отвернулась, к своему булькающему чугунку будто все внимание ему отдала. А это и был самый главный толчок, не приказ, а вызов. И приняла его Света не отвагой, а тем самым упрямством отчаяния, которое, как известно, и есть начало всякой силы.
Шла Света нехожеными тропками, что звери наметали. Сначала лес был густой, ягодный, потом редеть начал. Деревья будто сиротливее стали, ветви к земле клонят. Потом и вовсе кончился, открылась перед ней плоская, серая долина, будто тканью мёртвой застланная. Трава жёлтая, чахлая, будто волосы на древней голове. Цветов нет. Пения птичьего хотела услышать, а в ответ тишина гробовая. Только ветер гудит в ушах пустотой, да где-то вдалеке клубится над фумаролами пар белый, как саван.
Страх здесь был ползучий, вязкий. Он лип к сапогам, как серая глина, заставлял дышать мелко, бережно, будто воздух был отравлен. Страшно было девке, да не от звуков, а их отсутствия. Боялась тишины внутри себя, что тут, снаружи, отражалась. Боялась шагов своих, такого громкого, живого звука в этом мёртвом царстве. Казалось, сейчас камень закричит от того, что его потревожили.
И самое главное, до одури испугалась Света той самой «нечистоты», о которой говорили учителя. Здесь не было ни грамма «чистой женственности», которой ее учили. Здесь была земля, сера, смерть, тлен и скрытый огонь, всё перемешано в первобытный, неудобный коктейль. Её учили быть кристаллом, а здесь требовалось стать почвой, даже если она ядовита.
Из-за валуна вышла росомаха, Света сначала подумала, что это дух долины явился. Зверь был невелик, но взгляд у него был жёлтый, плоский, бездонный, смотрел сквозь неё. Зверь не рычал, не выгибал спину, просто стоял и изучал её, ноздри шевеля, улавливая запах живого страха.
И тут в Свете что-то щёлкнуло. Не отвага, а узнавание. В этом взгляде не было ни капли её прежней «женской» податливости. Там была тотальность существования. Жизнь, которая не просит разрешения быть сильной, зубастой, цепкой. И вместо того чтобы оцепенеть, Света, сама себе удивляясь, медленно присела, уменьшившись. Не знала она звериных законов, но инстинкт подсказал: не бросать вызов, но и не бежать. Показать, что ты не добыча, но и не охотник. Ты идущая мимо.
Росомаха фыркнула, развернулась и пошла прочь, останавливаясь и оглядываясь. И Света поняла, это проводник. Она пошла за ней, повторяя каждый её зигзаг, каждый обход, словно танец смертельно опасный танцевала. И заметила: там, где росомаха не шла, в ложбинках, лежали пёрышки птичьи, да шёрстка мышиная. Дух долины брал свою дань беззвучно.
Пещера нашлась, это была невзрачная расщелина под камнем, похожим на сжатый кулак. У входа воздух был тяжёлый, сладковатый. Света, помня наказ, быстро, почти судорожно, начала копать руками холодную землю. И на глубине в пол-ладони пальцы обожгла не холодом, а теплом! Настоящим, глубинным, как от печки наутро. Она набрала эту землю в мешочек, смешав с холодной. И тут, в темноте, один камешек, выпав, ударился о другой и брызнул снопом искр, осветив нишу на миг багровым светом.
Света подняла камень-сердечник, тёплый, почти живой на ощупь. Вот он, огонь под пеплом. Не красивый, не яркий, а подземный, тихий, но неугасимый. В нём была не сила водопада, а сила терпения. Сила того, что может ждать тысячелетия, и не остыть.
Пришла Света к Яге запылённая, с запахом серы в косах, с тёмными кругами под глазами, но со взглядом, в котором дрожал не страх, а уважение к увиденному. Выложила на камень мешочек и тот самый тёплый камень.
– Ну что, дитятко? Нашла свои мёртвые долины? – спросила Яга, даже не глядя на добычу.
– Нашла, бабушка. Только… они не мёртвые. Они спящие. И сторож у них есть. Зверь лютый, да… справедливый.
– Росомаха? – Яга впервые улыбнулась во весь рот. – То не сторож, а можно сказать, хозяйка той силы, что ты там искала. Кто с ней не справится, тот и к силе не готов. А ты справилась. Не силой, а смирением приняла её законы.
Яга потрогала камень, одобрительно крякнула.
– Вот он, первогарь. Не бойся его, это огонь-хранитель, который в самой глубине, в самой тьме живёт, чтобы всё остальное не остыло. Ты свою тьму нашла и свой огонь в ней. Теперь ты знаешь, что в тебе есть и смерть, и жизнь неразделимые. Как в этой долине. Пора учиться варить из этого новое. Завтра дорогу укажу. К Котлам Кипящим, где небо с землёй в одном котле булькает.
А Света смотрела на тёплый камень на своей ладони, он был некрасив, шершав, но он грел. И этот жар был её, не заимствованный у водопада, не данный Ягой, а добытый в страхе и тишине из самых недр. Первая её собственная, неудобная, настоящая сила.
Утро вечера мудренее, наутро и встретила Яга Свету. В руках у нее водопадный камень и тёплый «первогарь». Яга кивнула на них:
– Два начала держишь. Голос и Тепло. Пора бы их в дело пустить, а то так и будешь безделицу на ладонях носить. Иди теперь туда, где оба эти начала в одном котле кипят, друг друга не уничтожая, а новую землю творя. Иди на сопку Горелую, что на старой карте Глядень зовётся. И верно, с неё весь край как на ладони, с нее и сам на себя с неё по-новому глянешь.
Света, уже наученная, ждала подвоха:
– А что там искать-то, бабушка?
– Ничего искать не надо. Увидишь, само найдётся. Только путь не лёгок. Сопка та не гора великанская, а характерная. Норов покажет, будет тебя и вниз тянуть, и страшить, и с пути сбивать. Помни одно: иди на запах. Не на сладкий цветочный, а на острый, кислый, как уксус с железом. Это дух самого места тебя зовёт.
Дорога к подножию Горелого казалась знакомой, почти уютной. Но в светлой лиственничной роще Свете вспомнились слова учителей: «Вот оно, женское: тишина, чистота, покой». Возникло острое желание остаться тут, забыть про вулканы и Ягу. «А ведь и правда, тут хорошо. Зачем лезть вон на ту чёрную, голую гору?».
На опушке она встретила старого камчатского жителя, собирающего шишки. Узнав, куда она идёт, он замахал руками: «Да ты что, девонька! Туда и мужики-то с опаской ходят! Воздух там едкий, склоны сыпятся. Оступишься, костей не соберёшь. Останься, чайку со мной попей, я тебе про спокойную жизнь расскажу». Поблагодарила Света за приглашение, откланялась и дальше пошла.
Поднималась Света к сопке Горелой, а перед ней не путь, а нагромождение острых, как бритва, обломков. Ноги скользили, каждый шаг был пыткой. Мысль шептала: «Хватит. Ты и так много прошла. Разве этого недостаточно? Вернись и скажи Яге, что не смогла. Она поймёт».
Но Света шла, вспоминала теплоту камня в кармане и вибрацию водопада в костях, да как-то и полегче стало.
Сам Горелый встретил её не как величественный гигант, а как упрямый, колючий, недружелюбный старик.
Шлаковые склоны плыли из-под ног. Два шага вверх, шаг вниз. Каждый шаг борьба не с высотой, а с предательством самой земли под ногами. Казалось, гора не хочет, чтобы на неё взошли. Чем выше, тем сильнее становился запах серы и хлора, он щипал глаза, першил в горле, вызывал лёгкое головокружение, не страшно, но изнурительно. Тело просило чистого воздуха.
Вдруг налетал холодный туман с седловины, скрывая вершину. В этой белой, беззвучной мути терялось всё: и цель, и смысл подъёма. Оставалось только механически ставить ногу перед ногой, веря, что путь верен.
И вот она преодолела последний гребень. Туман разорвало ветром, и она увидела святилище стихий.
Перед ней лежали два кратера, как две чаши весов. В одном голубое озеро с водой невероятной, ядовито-бирюзовой чистоты, парящей над серными берегами. Совершенная, глубокая, почти абстрактная красота.
В другом кратере фумарольные поля. Земля, живая в жёлтых, оранжевых и красных подтёках серы. Вихри пара, вырывались из трещин с шипением и свистом.
И их разделял лишь узкий, ноздреватый перешеек. Они существовали рядом, взаимодействовали. Пар из фумарол конденсировался и питал озеро. Холод озера, возможно, влиял на потоки в недрах.
Света замерла и в ней самой что-то сошлось, замкнулось. Урок, за которым она пришла, возник не как мысль, а как чувство, как переживание целостности.
Водопад был движением, союзом. Долина была её глубиной, потенциалом.
Здесь же было совершенство. Не статичное, а динамическое равновесие. Красота, рождённая из яда, покой, существующий рядом с рёвом. Жизнь, процветающая на грани смерти.
Света подошла к самому краю, к месту, где из трещины в жёлтом грунте бил тонкий, горячий пар. Рядом, в лужице кислотной воды, лежали кристаллы чистейшей серы лимонно-жёлтые, прозрачные, хрупкие и прекрасные. Они были продуктом этого союза: ядовитого газа и холодного воздуха.
Она не стала их брать, взяла горсть обычного грунта с перешейка. В нём были и чёрные вулканические песчинки, и жёлтая сера, и крупинки застывшей пемзы. Смесь. Сплав. Новое качество. То, что и было нужно.
Яга ждала её у тлеющего костра. Света подошла, молча высыпала горсть смешанного грунта к её ногам. Лицо её было спокойным, усталым, но в глазах стоял новый, тихий свет понимания.
– Ну? – только и спросила Яга.
– Видела, бабушка. Два начала, что в одном сердце бьются. И друг без друга они уродцы. Озеро без пара лужа мёртвая. Пар без озера - ветер бессмысленный. А вместе… вместе они … пейзаж. Жизнь.
Яга долго смотрела на неё, потом медленно кивнула.
– В горсти той земли что есть?
– Всё есть. И твёрдое, и летучее. И чёрное, и жёлтое. И мёртвый камень, и семя кристалла.
– И где тут «чистый инь», где «чистый ян»? – усмехнулась Яга.
– Да нигде, бабушка. Их нет в природе отдельно. Это мы их в голове своей развели, да друг другу враждебными назначили. А они и не враги, партнёры. Как две ноги при ходьбе.
Яга встала, подошла, положила свою тяжёлую, шершавую ладонь Свете на голову.
– Вот и сказ конец. Вышла ты из своей болотной трясины. Нашла в себе и голос, и огонь, и поняла, что они для дела, для творения своей земли. Теперь иди и живи не по учебнику, а по пейзажу. Строй свою жизнь как ту сопку: чтобы было в ней и озеро спокойствия, и огонь страсти, и перешеек между ними: твоя воля, что баланс держит. Больше ты мне не ученица. Ты проснувшийся вулкан. Тихий пока. Но живой. И цельный.
Света поклонилась молча, шла обратно к людям не с ощущением, что обрела «мужское» и стала «сильной». Шла с знанием, что обрела себя. Не половину, ищущую дополнение, а законченный ландшафт. Где есть долины и вершины, водопады и тихие озёра, и всё это её территория. Её целостный, прекрасный и неповторимый мир.
#авторскаясказка #философскаяпритча #размышления #мудрость #сказкадлявзрослых #метафора #путь #самопознание #сказки_стаменковой #длявдумчивых #непубличнаяфилософия #камчатские сказки #камчатка