«Обличать умеет каждый газетчик, но открыто презирать умел один Салтыков Две трети читателей не любили его, но верили ему все. Никто не сомневался в искренности его презрения».
(А.П.Чехов)
«Я начал писать стихи, за которые был часто наказываем».
Воспитанник Царскосельского лицея Миша Салтыков все свободное от занятий время проводил в уединении. Он переводил стихи Байрона, Гейне и Виктора Гюго, сочинял собственные романтические вирши и мечтал стать творческим наследником Пушкина:
Когда печаль моя, как мрачное виденье,
Глубокой думою чело мне осенит,
Прольет мне на душу тяжелое сомненье
И очи ясные слезою омрачит, -
О, не жалей меня: печаль моя уж знает
Темницу грустную и мрачную свою,
Она вселяется обратно в грудь мою
И там в томленье изнывает...
Беспечные богатые однокашники потешались над начинающим стихотворцем, в компании свои не принимали, да и сложно было дружить с вечно унылым и мрачным подростком, имеющим вид, «не выражавший беспечного доверия к начальству, не обещавший в будущем ничего рыцарского…». Преподаватели также не одобряли увлечение мальчика литературой, поэтому Миша прятал свои записи в потаенных уголках, но безуспешно - их находили, а автора примерно наказывали.
«Ради билета в театр, я вынуждался заменять скромный кухмистерский обед десятикопеечной колбасой с булкой…».
По окончании Лицея о литературе пришлось забыть. Временно, конечно. Восемнадцатилетний юноша принят на службу в Канцелярию военного министерства в чине коллежского секретаря - чин, надо сказать, незавидный, всего лишь десятый класс в «Табели о рангах» Российской империи. Ничего лишнего Михаил позволить себе не мог, делая только одно-единственное исключение - посещение театра:
«Иногда, ради билета в театр, я вынуждался заменять скромный кухмистерский обед десятикопеечной колбасой с булкой».
«Отечественные записки»… Один из самых первых «толстых» литературных журналов, голос общественной мысли России, проводник прогресса. С «Отечественных записок» началась и литературная деятельность Михаила Салтыкова-Щедрина – 21-летний юноша опубликовал в журнале повесть «Противоречия», а позже – «Запутанное дело». Вещи серьезные: первая об отношении человека к окружающей действительности, к жизни, а заодно и о преобразовании самодержавно-крепостнического строя. Во второй также мелькали мысли об общественной несправедливости и «обаятельном дыме» восстания.
«Россия, — так размышляет герой повести, — государство обширное, обильное и богатое; да человек-то глуп, мрёт себе с голоду в обильном государстве».
Довольно удачный литературный дебют сыграл с Михаилом Салтыковым злую шутку. Ещё несколько месяцев назад надзорные органы не обратили бы особого внимания на вольнодумство молодого писателя, но «Запутанное дело» появилось именно в тот момент, когда события Февральской Французской революции отразились в России созданием «Комитета для высшего надзора за духом и направлением печатаемых произведений», с поручением рассмотреть, «правильно ли действует цензура и издаваемые журналы соблюдают ли данные каждому программы». Как оказалось, соблюдают в неполной мере - повести Михаила Салтыкова послужили тому ярким доказательством. Вольнодумец был тут же выслан из Петербурга в провинциальную Вятку.
«Чем дальше шел вглубь, тем более и более обживался».
А что, собственно, оставалось делать, как не обживаться в «северной трущобе»? Младший чиновник губернского правления Салтыков поневоле делал успешную карьеру: через пару месяцев службы стал старшим чиновником для особых поручений, составил блестящий отчёт для министра внутренних дел по управлению Вятской губернией за прошлый год, подготовил «Вятскую выставку сельских произведений», за что получил похвалу от министерства Государственных имуществ.
Вскоре уважаемого Михаила Евграфовича назначили советником Губернского управления. Тогда же он познакомился со своей будущей женой и единственной трудной любовью на всю жизнь Елизаветой Болтиной.
По завершении почти 8-годичной ссылки Михаил Салтыков возвращается в Петербург и находит применение своим талантам государственника в Министерстве внутренних дел. Появилась возможность заняться литературой (в ссылке ему писать, а тем более печататься, запрещалось), и почти сразу же на страницах журнала «Русский вестник» начинается публикация «Губернских очерков» - цикла произведений о провинциальной России. По собственным словам литератора, ссылка имела на него «и благодетельное влияние, сблизив с действительной жизнью: дала много материалов для „Губернских очерков“, а ранее я писал вздор».
Повествование в цикле велось от имени некоего надворного советника Николая Ивановича Щедрина, именем которого были подписаны очерки, – так в России появился и реальный писатель Щедрин, - именно с этих пор Михаил Салтыков начинает подписывать свои новые произведения псевдонимом «Н. Щедрин». Сбылась и юношеская мечта писателя - стать творческим наследником великого литератора, правда, вместо Пушкина, называли его повсеместно наследником Николая Гоголя.
«Лучшую пору моей жизни я размыкал по губернским городам,… работал в полном смысле слова, как каторжник, ежедневно, не исключая и праздничных дней, не менее 12 часов», – писал о своей основной деятельности Салтыков.
Профессиональный чиновник высшего класса, он всегда занимал высокие административные должности в Рязани, Твери, Пензе и Туле. В Рязани, находясь на посту вице-губернатора, он неоднократно заявлял: «Я не дам в обиду мужика! Хватит с него, довольно он уже терпел!», что стяжало ему славу социалиста и прозвище «вице-Робеспьера».
Хотя писать теперь чиновнику официально не запрещалось, но бюрократическая служба почти не оставляла времени для занятий литературой. Салтыков все-таки ухитрялся писать! Защита мужика проявлялась в его многочисленных сатирических сказках, рассказах, фельетонах, всячески подрывающих, по мнению цензуры, основы существующего строя. «Чрезмерное весёлонравие и кривлянье, шутовство относительно России, её истории, традиций, семьи и государственности», - утверждали ревнители устоев.
Писателя открыто ненавидели, называя сказочником, фантазером, даже карикатуристом, искажающим действительность, а в салтыковской сатире видели «некоторого рода ноздрёвщину и хлестаковщину с большою прибавкою Собакевича». Все писано на злобу дня, с авторскими, до этого неведомыми читателю неологизмами «головотяпство», «мягкотелый», «злопыхательство», «благоглупость», «халатный», «пенкосниматель»…
«Наиболее талантливые люди шли в “Отечественные записки”как в свой дом…».
Будучи уже зрелым человеком, Михаил Евграфович занялся литературой вплотную. С бунтарским журналом «Современник» отношения не сложились, зато он принял приглашение своего близкого друга Николая Некрасова стать соредактором известнейшего во всей России альманаха «Отечественные записки», где и проработал редактором в течение шестнадцати лет. Писатель не только правил рукописи, вел переписку с авторами, общался с цензурой – свои самые известные произведения он создал именно в этот период. «История одного города», «Сказки», «Господа Головлевы», «Благонамеренные речи» – работа в редакции позволяла постоянно общаться с читателями, быть на острие времени, живо реагировать на происходящее. Но самое главное – это служба литературе, которую Салтыков-Щедрин любил страстно, отдавая все ей весь пыл своего горячего сердца.
Ему удалось окружить себя целой плеядой талантливых пишущих людей второй половины XIX века. В журнале Салтыкова-Щедрина публиковались Глеб Успенский, Александр Островский, Владимир Гаршин, Дмитрий Мамин-Сибиряк; поэты Алексей Плещеев, Семен Надсон, Петр Якубович; печатались первые переводы Виктора Гюго, Альфонса Доде, Эмиля Золя.
Литературный критик Павел Анненков вспоминает слова Салтыкова-Щедрина:
«Наиболее талантливые люди шли в “Отечественные записки” как в свой дом, несмотря на мою нелюдимость и отсутствие обворожительных манер. Мне доверяли, моему такту и смыслу, и никто не роптал, ежели я изменял и исправлял. В “Отечественных записках” бывали слабые вещи, но глупых — не бывало... Я Вам скажу прямо: большинство новых литературных деятелей, участвовавшее в других журналах, только о том и думало, чтобы в “Отечественные записки” попасть. Вот Вам характеристика журнала, и позволяю себе думать, что в этой характеристике я занимал свое место».
К сожалению, Салтыков-Щедрин стал последним главредом «Отечественных записок». Журнал притесняли постоянно, цезура свирепствовала, и в 1864 году печатный орган был закрыт навсегда по личному распоряжению начальника Главного управления по делам печати. В вину ставилось вредное направление мысли, пропаганда «теорий, находившихся в противоречии с основными началами государственного и общественного строя, «распространение вредных мыслей».
Катастрофа, обрушила все начинания, да, собственно, и саму жизнь великого русского сатирика, умевшего говорить и доносить до читателя опаснейшую правду: «...С тех пор, как у меня душу запечатали, нет ни охоты, ни повода работать».
«Был он писатель в большей мере, чем другие писатели, — размышлял Владимир Короленко, — У всех, кроме писательства, есть еще личная жизнь, о жизни Щедрина в последние годы мы знаем лишь то, что он писал. Да едва ли и было что узнавать: он жил в „Отечественных записках”».
В последнем письме сыну он оставил такое завещание: «Паче всего люби родную литературу и звание литератора предпочитай любому другому»…
Из сочинений М.Е.Салтыкова-Щедрина:
Нет, видно, есть в божьем мире уголки, где все времена — переходные.
Цель издания законов двоякая: одни издаются для вящего народов и стран устроения, другие — для того, чтобы законодатели не коснели в праздности.
Крепостное право было ненавистно, но таких героев, которые отказались бы от пользования им, не отыскивалось.
Просвещение внедрять с умеренностью, по возможности избегая кровопролития.
Идиоты вообще очень опасны, и даже не потому, что они непременно злы, а потому, что они чужды всяким соображениям и всегда идут напролом, как будто дорога, на которой они очутились, принадлежит исключительно им одним.
Жизнь наша здешняя подобна селянке, которую в Малоярославском трактире подают. Коли ешь ее с маху, ложка за ложкой, — ничего, словно как и еда; а коли начнешь ворошить да разглядывать — стошнит!
Чего-то хотелось: не то конституций, не то севрюжины с хреном, не то кого-нибудь ободрать.
Ежели человек, произведший в свою пользу отчуждение на сумму в несколько миллионов рублей, сделается впоследствии даже меценатом и построит мраморный палаццо, в котором сосредоточит все чудеса науки и искусства, то его все-таки нельзя назвать искусным общественным деятелем, а следует назвать только искусным мошенником.
Для того чтобы воровать с успехом, нужно обладать только проворством и жадностью. Жадность в особенности необходима, потому что за малую кражу можно попасть под суд.
Ежели чувствуешь, что закон полагает тебе препятствие, то, сняв оный со стола, положи под себя.
Бороться с таким человеком, который на все готов и на все согласен, совершенно нельзя.
Ежели существуют разные законы, да вдобавок к ним еще сенатские указы издаются, то, стало быть, это-то и составляет суть тяжебного процесса. Кто кого "перепишет", у кого больше законов найдется, тот и прав.
Природа поступает, по временам, жестоко: раскроет способности человека только в меру понимания азбучного материала, а как только дойдет очередь, чтобы из материала делать выводы, — законопатит, и конец.
Все притворялись, что у них есть нечто в кармане, и ни один даже не пытался притвориться, что у него есть нечто в голове.
Спасибо, что дочитали до конца! Подписывайтесь на наш канал и читайте хорошие книги!