Он идет. Опять. Только и слышно, как тихой поступью опускаются мягкие тапочки по полу, обтянутому линолеумом. Я слышу каждый его шаг, раздающийся у моей кровати. Вперед-назад, вперед-назад. И голос. Монотонный, бубнящий, басовитый голос, который, не останавливаясь, что-то говорит. Я ни черта не могу разобрать, но интонация и ритмика, с которой этот голос читает свой особый речитатив, пугают меня до чертиков. Я, откровенно говоря, боюсь даже смотреть в его сторону. Тембр отчётливо напоминает тембр батюшки, читающего за упокой, с единственной разницей, что батюшка хоть иногда делает перерыв, чтобы дать организму обогатиться кислородом. Этот же голос... Он не замолкает. И я, взрослый мужик, боюсь его до дрожи в коленях...
День назад я поступил в гнойно-хирургическое отделение в типичную московскую больничку с тривиальным диагнозом – абсцесс мягких тканей бедра. Долгая история, как я заработал этот абсцесс, да ещё и мягких тканей, да и не об этом речь.
В больничку я поступил по скорой, поскольку абсцесс, о котором я узнал, оказавшись в приёмном отделении, сделал своё дело: на ногу наступить было невозможно, и, соответственно, передвигался я со слезами на глазах, опираясь на ходуны. Ситуацию усложняло и то, что три месяца назад я, ко всем моим злополучиям и несчастьям, сломал диафиз бедренной кости и до сих пор нахожусь с так называемым АВФ – аппаратом внешней фиксации, в простонародье – с торчащими из кости в разные стороны спицами. Спиц у меня шесть, так что моя мобильность ограничена как развивающимся абсцессом, о котором я, будучи дома, ещё не был в курсе, так и торчащими в разные стороны железяками, которые волшебным образом должны были поспособствовать сращиванию бедренной кости.
Позавчера нога разболелась, да так сильно, что слёзы чуть градом из глаз не посыпались. Температура поднялась, боль адская, и я вызвал скорую помощь. Фельдшера церемониться не стали: одеялко накинули и попросили с вещами проследовать в поданную для меня карету. И вот так спустя полчаса я оказался в приёмном отделении, а над моей многострадальной ногой уже нависали врачи.
В век высоких технологий постановка диагноза и выяснение причины адских болей заняли с полчаса. Оказалось, что в мягких тканях поверх пострадавшего диафиза случилось нагноение, которое «благоприятным образом» развилось в абсцесс. Доблестные хирурги, узаконенные потрошители, спасающие людям жизнь, тоже церемониться не стали. Отправили меня в палату; там младший медперсонал полностью раздел меня и приказал готовиться к операции. Пить и есть запретили. Так я лежал в палате на четверых с двумя мужиками и ждал, когда и до меня дойдёт очередь.
Ждать пришлось практически до ночи, лёжа голышом на больничной койке и слушая болтовню дедов. Да, это были деды. И болтали они без остановки. Ну как болтали – с переменным успехом: то матюгами крыли друг друга, то внезапно превращались в интеллигенцию и мило поддерживали светскую беседу. Оба уже были прооперированы, и, судя по их активности, а затем и по разговорам, прооперированы были явно не вчера.
У одного отняли пару пальцев на ногах, у второго – тоже что-то с ногой, я не помню его диагноз, но оба деда довольно бодро бегали по палате. Глядя на них, сложно было представить, что несколько дней назад они находились под скальпелем хирурга; что один из дедов давно болеет сахарным диабетом и отнятые недавно пальцы не являются для него ничем новым, поскольку на другой ноге уже троих не было. Но деды не унывали. Много шутили, не меньше смеялись, ещё больше материли друг друга почём зря отборными словами, которые я за свои 40 лет ещё никогда не слышал, проработав не на одном заводе и проездив за баранкой ЗИЛа не один километр. В общем, деды – молодцы, настроение мне подняли и воодушевили своей врождённой харизмой.
Несмотря на свои операции на конечностях, деды частенько бегали курить вдвоём, цепляя ещё и соседей из других палат. Я только тихонько посмеивался, глазами провожая и встречая своих соседей, слушая их матерные переклички и шутки, и ждал своей участи. Немного нервничал. Ну как не нервничать, когда мозг понимает, что вот-вот за мной придут люди в белых халатах, введут мне странные препараты, и потом я проснусь уже в палате со вскрытой ногой и с другими болями.
Больше всего, конечно, пугало вот это вот ожидание, когда ты знаешь, что жопа неизбежна, тебе озвучили эту неизбежность энное количество часов назад и сказали: «Жди». И пока ждёшь, постепенно начинаешь не находить себе места, даже просто лёжа в кровати, без возможности нормально ходить.
Уже к вечеру и есть захотелось, а пить – ещё больше. Я старался не смотреть на соседей, которые то активно хлебали больничный супчик, пованивая им на всю палату и провоцируя у меня такое слюноотделение, что я сам себе напоминал голодного бладхаунда, который с жадностью смотрит, как хозяин обсасывает огромную кость, почавкивая костным мозгом. А потом слушал, как они чаёвничают, помешивают сахар, прихлёбывают кипяточек, снова кроют матом друг друга, предлагая при этом что-то к чаю. Иногда они, то ли в силу возраста, то ли просто были редкостными троллями, предлагали мне то «вот здесь кусочек», то «вот тут чайку», то водички, а потом, как бы невзначай, вспоминали, что я жду операцию.
Ближе к полуночи, когда мне уже казалось, что я прополз Сахару на коленях и вот-вот покину этот бренный мир, иссохнув от мрачного и жестокого обезвоживания, пришли спасители – уже во всех смыслах этого слова – и укатили меня в операционную. Дальше я лёг спать. Перекинулся парой слов с анестезиологом: он что-то спросил, я что-то ответил, он кивнул, дальше расплылся в моих глазах, и я провалился в никуда. Что было в этом «нигде» и как там было – я не помню и, в целом, не уверен, что там что-то было. Возможно, там и нечего было вспоминать: пустота, знаете ли, не вызывает воспоминаний о себе, да и прошлое пустотой не заполнишь.
Очнулся я полноценно уже утром. Полноценно – значит очнулся и осознал сам себя и где я нахожусь. Конечно, я помню ночные пробуждения анестезиологом, почти отцовские (хорошо, до объятий не дошло), помню слова хирурга, что всё прошло великолепно, что сколько-то миллилитров гноя откачали, рану санировали, очистили, сейчас вся сверкает и блестит, зашивать её не будут, и пора мне поспать нормальным, естественным сном. И меня отвезли в палату, где я ушёл уже в типичный сон до утра.
Утром я наконец напился воды и чаю и не успел толком прийти в себя, как начался обход. Пришли врачи, снова раскрыли рану, что-то там смотрели, кивали, а я мечтал о завтраке, которым уже гремели по коридору младший персонал в палатах, где только что был завершён обход. Врачи сказали, что мне надо начинать потихоньку двигаться: после операции лежать пластом – ой какое неблагодарное дело. Принялись мне угрожать, чем пролёживание больничной койки может закончиться, и нагнали жути так сильно, что мне и в туалет захотелось.
Закончив со мной, группа в белых халатах переключилась на моих соседей. Те активно продолжали собачиться между собой, разбавляя отборные матюки высокоинтеллектуальными фразами и чуть ли не реверансами. Врачи пытались угомонить дедов, но назвать их попытки успешными у меня язык не поворачивался. В итоге вердикт докторов был прост: оба деда сегодня выписываются, и пусть начинают потихоньку манатки собирать – к обеду будут готовы их выписки.
Не успели доктора покинуть нашу шумную палату, как на пороге появилась женщина с едой и приказным тоном сказала тем, кто ходит, двигаться в столовую на завтрак, а мне поставила на прикроватную тумбочку довольно вкусно выглядящий завтрак. А с учётом того, что я почти сутки не ел, ещё чуть-чуть – и многое показалось бы мне аппетитным.
Я съел всё, что мне положили, даже сливочное масло, – да, голод был силён и я не брезговал ничем, посему тарелка, стакан и приборы буквально блестели. И тут уже в туалет приспичило окончательно.
Я аккуратно свесил ногу с торчащими из неё железяками, замурованную свежими пластырями, и, облокотившись на ходуны, встал. Практически мгновенно свеженаложенные хирургические пластыри налились красным, неприятным цветом, а из-под чуть отклеившегося кусочка спустилась вниз по ноге тонкая струйка сукровицы. «Ну не ёпт твою мать», – единственное, что пришло мне на ум. Ну только ведь всё поменяли, обработали и почистили, только решил, что хоть половину дня пролежу как человек, в чистом и белом. Но нет. Опять эта кровь, проступающая сквозь бинты... Я похромал в туалет, который, к моему счастью, находился в предбаннике палаты.
Пока я разбирался со своим непрельщающим текущим состоянием, с горемычной ногой, переломанной и теперь изрезанной, с ходунами и самим туалетом, прошло, наверное, минут 10, а может, и больше – спешить и бегать вприпрыжку по понятным причинам я не мог. А когда я, задним ходом выйдя из туалета и развернувшись в предбаннике, наткнулся взглядом на сидящего мужчину на пустой кровати рядом со мной, то, честно говоря, опешил. Он... Ну как чёрт из табакерки. Я вот уходил в туалет и слышал, как деды выходили покурить после плотного завтрака, но я точно не слышал, как заходил этот мужик. Ни его не слышал, ни медперсонал, который проводил его в палату, – вообще ничего! Будто этот мужик материализовался из воздуха.
Постояв на месте секунду-другую, я решился всё же вернуться к своей кровати, потому что стоять, откровенно говоря, было тяжело, а мужик – вроде мужик, просто неожиданно появившийся.
Я поздоровался с вновь прибывшим, когда поравнялся с его кроватью. Он кивнул в ответ и больше не издал ни звука. Краем глаза я заметил, что он сидит и смотрит в одну точку, не моргая.
Прокравшись к своей кровати, то и дело прислушиваясь к звукам позади, я быстрее обычного уселся, чтобы видеть, что делает странноватый типок на соседней кровати. А он сидел! Всё так же! Не двигаясь и не моргая. Типок в домашних спортивных штанах и майке-алкоголичке сидел, сложив руки на колени ладонями вниз, как ребёнок на детском утреннике в первом ряду. Неряшливая борода, чёрная и густая, чёрт побери, как у абрека, тихонько шевелилась, следуя за губами! Да! Губы что-то говорили. Беззвучно, но, сто процентов, что-то говорили. Может, молились? Поди его разбери, но мне стало не по себе.
Я практически бесшумно и без привычных мне охов и вздохов быстренько залез под одеяло, даже толком не обратив внимания на сильно проступившую кровь сквозь новенький пластырь, и скосил глаза в сторону странного типка. А он так и сидел, уставившись в стену неморгающими глазами и что-то шепчущими губами. Он слегка пошатывался, взад-вперёд, взад-вперёд, но больше никакая часть его тела не двигалась. Я же таращился на него, как на маятник, как на старый механический метроном, стрелка которого ритмично и ровно мотыляется из стороны в сторону.
Услышав доносящиеся из коридора сквозь открытую дверь голоса возвращающихся с перекура дедов, я почувствовал, как меня прямо отпустило. Я буквально выдохнул и наконец отвёл глаза от новенького. Деды зашли, шумно поприветствовали мужика и прошли к своим кроватям укладывать вещи в пакеты. И тут меня осенило, а затем обдало ледяным потом, от которого мне даже подурнело. Голова закружилась, под коленками свело мышцы и сухожилия, которые в одночасье, как мне показалось, вытянулись в туго натянутую струну, а живот снова закрутило, как будто началось внезапное несварение и желудок манифестирующе потребовал высвободить всё это наружу. Деды ведь сегодня выписываются! Через несколько часов я и этот псих останемся наедине! И снова холодный, липкий пот буквально серной кислотой начал въедаться мне в кожу вдоль позвонка, вызывая не просто неприятные ощущения, а в буквальном смысле судороги. Нервы откликались тянущей, выкручивающей, неприятной волной по всему телу. На какое-то мгновение мне захотелось взмолиться и упасть на свои несгибаемые из-за железок и перелома колени и молить дедов поболеть ещё немного, не выписываться. Я был готов подговорить их набрехать врачам что-нибудь, чтобы те решили задержать дедов ещё на день-другой. Но пока отголоски ума всё ещё подавали признаки жизни, и он настойчиво требовал прекратить нести чушь и выдумывать.
Я отвёл взгляд от недвижущегося мужика и уставился на ругающихся дедов, которые выясняли, чей вот это вот пакет и чьи туда вещи надо положить. В голове проскочила ещё одна бодрая мыслишка: надо всего лишь, чтобы кого-то подселили. Время близится к полудню, ещё даже не обед, и велик шанс, что палата на четверых не останется на ночь только со мной и... этим, рядом сидящим.
До обеда я мысленно просил всех, кого знал из всевозможных пантеонов, о помощи и ещё об одном новом соседе. Деды собрались и уселись по кроватям, ожидая обеда. На голодный желудок выписываться не очень хотели, хотя им только что передали в руки выписки, и я б на их месте бегом бежал на своих ходунах и со штырями, лишь бы не задерживаться тут, но деды не спешили. А я был рад, что они такие неспешные.
Мне принесли обед, деды пошли в столовую сами, а сидящий рядом мужик за последние несколько часов не сменил позы от слова «совсем». Я осторожно, из-за активизировавшейся боли в ноге и теперь ещё и из-за странного типка, восседавшего на соседней койке, как застывший полтора века назад монумент, приподнялся и уставился одним глазом на поставленный на прикроватную тумбочку поднос с едой, а вторым тщательно следил за монументом. Ведь, не дай бог, он латентный скрытый мизантроп, граничащий с гомицидоманом, – я моргнуть не успею, как мои внутренности украсят больничные койки красными ленточками...
Так мы и сидели: псих рядом, что-то шептавший безмолвными губами, и я, тренирующий движение глаз хамелеона, пока в палату не зашли люди в белых халатах и не начали возмущаться, что типок до сих пор не раздет, а он вот-вот отчалит в операционную! Я слушал, как они выговаривают странному мужику всё, что думают, и помогают ему раздеться, и немного удивлялся и поражался. Неужели они не видят, что он не в порядке? Неужели не понятно, что ему надо в другую больницу, где его психику смогут обуздать компетентные лица в случае, если она выйдет из-под контроля? Неужели им не страшно провоцировать его своими детскими отчитываниями и поругиваниями мужика, который даже ни разу на них не посмотрел и ничего им не сказал, а лишь продолжил пялиться в стену, послушно поднимая то руки, то ноги, высвобождая своё окаменевшее тело из одежды, да шептал что-то. Правда, шептать он начал громче, хотя я по-прежнему ни слова не понимал, да в целом не понимал, что он несёт.
Психа увезли в операционную – и мне дышать стало легче. Я быстро умял свой уже почти остывший обед, сползал до туалета, где вспомнил об уже вдвойне окровавленном пластыре на вскрытой ноге, и вернулся в койку. Ждать.
Вскоре с обеда вернулись и деды, довольные, сытые и готовые ретироваться из этого места. Они не упустили возможности в очередной раз покрыть матом друг друга и не забыли поболтать со мной. От них я узнал, что вновь заехавший пациент – псих. Настоящий. То есть с настоящим психиатрическим диагнозом. А это означало одно: местные хирурги нашего отделения уж точно знали, кого завезли в палату, ещё на этапе приёмного отделения. Узнав, что рядом со мной лежит официально психически нездоровый, мне стало вдвойне не по себе. А когда и деды покинули палату, пожелав мне скорейшего выздоровления и больше не болеть, стало совсем тоскливо.
Через какое-то время в палату привезли прооперированного психа. Он лежал на животе и спал. Я лежал на спине и снова краем глаза следил за спящим. Но он не подавал признаков активности, – а я не знал, радоваться ли этому или пока подождать.
Постепенно на улицы города опускался вечер. За окном стояла поздняя осень, поэтому ночная чернота наползала быстро, активно смазывая во тьму большими мазками вид из больничного окна. Псих спал. А к нам в палату так никого больше и не привезли. Никто не хотел болеть в эту ночь, но я всё же надеялся: больницы – дело такое, люди болеют постоянно, и заехать к нам в палату могут как сейчас, так и глубокой ночью... Но хотелось бы, чтобы заехали прямо сейчас, чтобы я не ночевал наедине с этим сомнительным типком рядом.
Но удача была не на моей стороне в тот вечер. Ночь окончательно рухнула на город. Я успел поужинать, пообщаться с заскочившими вечером родными, а типок всё спал. Успел поиграть в телефонные игры, прежде чем сон начал меня накрывать.
Перед полным отбоем в палату забежала медсестра и предложила обезболивающее. Я согласился, потому что вскрытая нога ныла с каждой минутой всё сильнее, а мой сосед даже не отреагировал на вопрос медсестры. Та не стала настаивать и будить мужика, за что я был ей премного благодарен, и, выключив нам свет, но оставив дверь открытой, убежала дальше по палатам предлагать спасительную инъекцию.
Я скосил глаза на соседа и... Кажется, сердце пропустило удар, свалившись на несколько секунд куда-то вниз, в дебри организма, и каким чудом оно оттуда вылезло – я не знаю, но спасибо ему, потому что я продолжил дышать. Очень тихо. Вдыхая капелюшки воздуха, которых мне явно не хватало, потому что голова пошла кругом. Чёртов мужик уже сидел на своей койке и таращился в стену. И он что-то бормотал. Поначалу свистящий, кажущийся где-то далеко шёпот начал перерастать в настоящий речитатив, отчётливо слышный, но до сих пор непонятный.
А затем я отчётливо услышал, как мужик медленно встаёт и начинает расхаживать вдоль палаты. Ровненько и ритмично, будто у него в ушах стучал метроном. У меня свело ноги, похолодели руки и спина, а голова закружилась ещё больше – хорошо, что я лежал, а то точно бы свалился в обморок. И имею на это право! Мужик этот пугал меня с каждой пройденной секундой всё сильнее! Он встал и начал бродить туда-сюда! В среднем, мать его, темпе! Он встал... Встал после того, как несколько часов назад ему, простите, задницу вскрыли и не зашили! Да, деды сказали, что у него абсцесс копчикового хода, и, соответственно, вскрывали ему что-то на спине в районе крестцового отдела... И он после этого ходит так, будто никакой операции у него не было, не было и болей, и вообще как будто он не в больнице, а где-то на сцене на съезде партии КПСС, как... Берия... Заложив руки за спину, он вышагивал в одном несбиваемом темпе по палате туда-сюда. Он ни на секунду не замолкал.
Я так и не понимал, что именно он говорит, но мне уже определённо начинало казаться, что он будто читает какой-то текст на латыни наизусть. Дьявола, может, вызывает или – хер его знает – но мне было очень страшно. Особенно то, что дверь в палату была открыта, из коридора вливался тусклый свет, в лучах которого бородатый психопат вышагивал свою странную чечётку, не обращая внимания на вскрытый копчик, или что ему там располосовали, на постоперационную боль и на то, где он вообще находится.
У меня сон как рукой сняло. Я лежал, накрывшись одеялом чуть ли не по глаза, и только и следил за ним, не отрываясь. Мне казалось, что псих с каждым кругом по палате становился всё ближе и ближе ко мне, его слова звучали всё громче и всё более непонятно, но ещё страшнее. Я начал слышать какие-то потусторонние звуки в палате, которые вместе с этим ускоряющимся психом довели меня почти до грани, когда я был готов практически орать во всё горло и звать медсестру, но внезапно понял, что в горле пересохло, все связки превратились в дряблые дохлые тряпочки, которые никаких больше звуков издавать не могли. Зато у этого чёрта всё было в порядке со связками: чем громче он говорил странные слова, тем ниже становился тембр его голоса, пока не опустился на уровень нечеловеческого баса, который я уже слушать не мог.
И самое ужасное, что я бежать-то не мог, в случае если псих окончательно выпадет в иллюзии и галлюцинации и решит, что я некто или нечто, с кем срочно надо разобраться не на жизнь, а на смерть. Я же едва шевелил ногам, лёжа в кровати, а тут такая хрень... И я буквально всеми фибрами своего тела ощутил и познал, что значит безысходность и принятие фатализма... А псих становился всё ближе и ближе, звук его голоса – всё ярче, громче и ужаснее. Шаги приближались... Он сам приближался... А в руках что-то блестело...
Присоединяйтесь к нашему Потустороннему Мухомору!
#больница #палата #пациент #сосед #псих #страх #ужас #ночь #темнота #одиночество #безысходность #напряжение #триллер #хоррор #саспенс #паранойя #тревога #операция #боль #рана #кровь #шёпот #голос #шаги #тишина #койка #безумие #наблюдение #медсестра #деды #ожидание #мрак #пот #дрожь #сон #тень #ловушка #паника #диагноз #беспомощность #приближение #угроза #блеск #крик #дыхание #рассказ #мистика #маньяк #фатализм #кошмар