Сергей всегда говорил, что женился по глупости и по любви одновременно. Два этих чувства редко уживаются в одном человеке, но у него получилось.
Всё началось в маленьком прибрежном городке на востоке Кении, куда его занесла полуторагодовая командировка от нефтесервисной компании. Задача звучала скучно: контролировать бурение разведочной скважины, подписывать акты, ругаться с местными подрядчиками по-английски и молчать по-русски. Жизнь текла размеренно, как горячий чай в термосе: утром — кофе в пластиковом стакане, днём — пыльная дорога до площадки, вечером — пиво в баре отеля и звёзды, которые здесь казались ближе и наглее, чем в Польше, Сергей был родом от туда.
Её звали Амина. Официантка в том самом баре. Высокая, с кожей цвета тёмного мёда и глазами, в которых можно было утонуть, если очень долго смотреть. Она смеялась громко, без стеснения, показывая белые зубы, и всегда ставила его пиво чуть ближе к руке, чем остальным. Сергей сначала думал, что это чаевые работают. Потом понял — нет, не чаевые.
Они начали разговаривать. Сначала о погоде, потом о том, почему русские мужчины такие молчаливые, потом о том, почему африканские женщины не умеют притворяться равнодушными. Через три месяца он уже знал, как она произносит его имя — «Сержéй» с мягким «ж» и ударением на последнем слоге. Ещё через два — сделал предложение прямо на том самом пляже, где по ночам местные мальчишки жгут костры из пальмовых листьев.
Свадьба была скромной: несколько друзей из бригады, её тётя, племянник, который весь вечер бегал с воздушным змеем, и местный пастор в белой рубашке, пропитанной потом. Сергей надел единственную светлую рубашку, которую не успел застирать до дыр. Амина была в платье цвета спелого манго. Фотографа не было. Только один кадр на телефон — они стоят, обнявшись, на фоне Индийского океана, и оба улыбаются так, будто знают что-то, чего не знает больше никто на планете.
Через полгода он увёз её в Варшаву.
Сначала всё было как в кино. Амина ходила по заснеженным улицам в ярко-красной куртке, купленной в ТЦ «Европейский», и восхищалась каждым фонарём. Она фотографировала сугробы, голубей, вагоны метро. Говорила: «Это как другая планета, только холодная». Сергей смотрел на неё и думал, что впервые в жизни сделал что-то по-настоящему важное.
Потом начались мелочи, из которых, как из песка, постепенно вырастает стена.
Соседи на площадке перестали здороваться. Сначала просто отводили глаза, потом начали перешёптываться за спиной. Однажды утром на двери квартиры появилась надпись маркером: «Уезжайте». Сергей стёр её мокрой тряпкой, ничего не сказав Амине. Она всё равно заметила — у неё было звериное чутьё на чужую злобу.
Мать Сергея, Тамара Ивановна, приехала «познакомиться» через четыре месяца после их приезда. Разговор длился ровно двадцать семь минут. Потом она встала, поцеловала сына в лоб и сказала тихо, но так, чтобы Амина услышала каждое слово:
— Ты всегда был упрямый. Но это уже не упрямство, Серёжа. Это самоубийство.
Амина плакала в ванной весь вечер. Сергей сидел за кухонным столом и смотрел в одну точку. Он не знал, что сказать. Слова казались какими-то мелкими, дешёвыми.
Потом начались звонки от «друзей». Сначала осторожные: «Слышал, ты женился… ну… поздравляю». Потом прямые: «Серьёзно, Серый, ты что — с ума сошёл? У тебя же карьера, перспективы. Зачем тебе это?» Один бывший одногруппник, выпив, написал в мессенджере целую тираду: «Брат, я тебя понимаю, экзотика, адреналин, но это же не навсегда. Думай о будущем. Дети-то какие будут? В нашей стране? Серьёзно?»
Сергей ни разу не ответил. Просто удалял сообщения и ставил телефон на беззвучный.
Работа тоже начала трещать. Начальник, который раньше хлопал его по плечу и называл «наш полярный волк», теперь смотрел как на человека, который принёс в офис заразную болезнь. На корпоративе в конце года его не позвали фотографироваться в общую рамку. Просто забыли. Или не забыли.
Амина быстро выучила язык. Через год она уже ругалась матом лучше многих полячек. Но ругалась она редко — только когда кто-то в магазине или в поликлинике начинал говорить о ней в третьем лице, будто её нет рядом.
— Она понимает, что вы говорите? — спрашивали иногда.
— Понимаю, — отвечала Амина спокойно. — И слышу. И вижу.
Самый громкий скандал случился в детской поликлинике № 17. Они пришли ставить прививку трёхлетнему сыну — мальчику по имени Амир, который родился уже в Варшаве, но всё равно был слишком тёмным для этой поликлиники. В регистратуре женщина в синем халате посмотрела на них и сказала громко, на весь коридор:
— Ой, а чей это ребёнок? Вы его усыновили?
Амина замерла. Сергей почувствовал, как у него внутри что-то обвалилось.
— Это мой сын, — сказал он тихо, но так, что все замолчали.
— Да ладно вам, — женщина даже хихикнула. — Я просто пошутила.
Амина развернулась и пошла к выходу. Сергей взял сына на руки и пошёл следом. На улице она остановилась, посмотрела на него и сказала по-английски (она всегда переходила на английский, когда хотела, чтобы слова резали особенно сильно):
— Я не хочу, чтобы наш сын рос там, где его будут спрашивать, чей он.
Сергей молчал. Ему нечего было ответить.
Прошло ещё полтора года. К этому времени они уже почти ни с кем не общались. Телефон Сергея звонил только по работе. Амина завела свой маленький бизнес — плела африканские косички на дому. Клиентки приходили и уходили, стараясь не встречаться глазами с соседями по подъезду.
Однажды вечером Сергей пришёл домой раньше обычного. Открыл дверь и услышал, как Амина разговаривает по телефону. Говорила она на суахили — быстро, эмоционально. Он не понимал слов, но понимал интонацию. Это был голос человека, который больше не может.
Она положила трубку, когда он вошёл на кухню.
— Мама звонила, — сказала Амина. — Говорит, что отец умер. Просит вернуться. Говорит, что здесь нас убьют. Медленно. Но убьют.
Сергей сел на табурет. Руки лежали на столе ладонями вниз, как у человека, который сдаётся.
— Ты хочешь уехать?
Амина долго молчала. Потом подошла, села напротив и взяла его за руки.
— Я хочу, чтобы наш сын не спрашивал у меня каждый день, почему на него так смотрят. Я хочу, чтобы ты не вздрагивал каждый раз, когда звонит телефон. Я хочу… чтобы мы снова могли просто любить друг друга. Без войны.
Сергей заплакал. Впервые за все эти годы. Не громко, не театрально — просто текли слёзы, и он их не вытирал.
Через три месяца они уехали. Не в Кению — там уже не было работы для русского инженера с африканской женой и ребёнком. Они уехали в Турцию. Маленький городок на Эгейском море, где почти никто не спрашивает, откуда ты и почему у твоей жены такая кожа.
Сергей устроился работать в местную компанию по бурению геотермальных скважин. Зарплата меньше, чем в Варшаве, зато никто не называет его предателем. Амина открыла маленький салон красоты. Амир пошёл в обычный турецкий детский сад, где дети разных цветов кожи бегают вместе и не знают, что такое «чужой».
Иногда по вечерам они сидят на балконе. Амина кладёт голову ему на плечо. Сергей гладит её руку. Они молчат. Им уже не нужно ничего доказывать.
А где-то в Варшаве, в трёхкомнатной квартире на окраине, до сих пор висит та самая фотография — они вдвоём на фоне океана. Только теперь рамка треснула, а стекло покрылось пылью. Иногда Тамара Ивановна подходит к ней, смотрит долго-долго, а потом тихо говорит:
— Дурак ты, Серёжа… Дурак.
Но в её голосе уже почти не осталось злости. Осталась только усталость.