В 1989 году, 36 лет назад, в советском роддоме перепутали двух младенцев, мальчики выросли в разных семьях и условиях. Правда открылась десятилетия спустя благодаря одной из матерей, которая заметила, что старший сын отличается от остальных ее детей. Но вскрывшаяся правда разбила ей сердце, ее родной сын вырос в неблагополучной семье с отцом-наркоманом, встал на путь криминала и более 10 лет провел в колонии. Ошибка в одной советской палате для новорожденных перечеркнула Андрею всю биографию — детство, юность, шанс на нормальную взрослую жизнь. Формально виноватых в подмене младенцев нет, моральный вред «не предусмотрен законами того времени», а судьба живого человека оказалась во «временной дыре» между СССР и современной Россией. Об этом ИА Регнум рассказала его биологическая мать Наталья.
Один день, две бирки, две сломанных жизни
Зимой 1989 года в роддоме города Лесозаводска Приморского края в один день с разницей в несколько часов родились два мальчика. Их мамы Наталья Степанова и Галина Москалькова лежали в одной палате. По ошибке обоим малышам прикрепили бирки с фамилией Степановы. Медперсонал успокоил встревоженных матерей: «Сейчас всё перепроверим, измерим детей, сравним рост и вес. Не переживайте, каждого вернем к своей маме».
«Через час-два бригада возвращается с уверенным вердиктом: всё в порядке, дети не перепутаны, можно ехать домой. Нас выписали, а эта история с бирками осталась для нашей семьи шуткой, которую никогда не воспринимали всерьез. Никто не мог даже подумать, что у этой истории будут такие последствия», — поделилась Наталья.
В 1989‑м никаких громких историй о подменах не обсуждали, тем более в провинции. Наталья и Галина разъехались по домам, каждая с «своим» сыном. Наталья назвала сына Сергеем, Галина — Андреем. И на долгие годы история из роддома осталась полуанекдотом про «две бирки».
Шли годы. Степановы любили первенца, буквально тряслись над ним.
«До подросткового возраста, лет до 12 Сережа постоянно болел, мы с ним не вылезали из больничных, всячески оберегали. Первый ребенок, первый внук у бабушек и дедушек, его очень любили, и, конечно, никакой мысли «он не наш» в быту не возникало. Всё, что связано с той палатой и двумя бирками, оставалось где‑то на уровне неловкой шутки: «Ну помните, как там в роддоме напутали», — рассказала женщина.
Но материнское сердце что-то подсказывало, это Наталья смогла понять только спустя много лет, когда собрала все факты воедино. В семье появились еще двое детей — сын Саша и дочка Даша. И постепенно родители стали замечать отличия. Младшие дети были похожи на маму и отца, а старший Сергей с годами всё сильнее выбивается из семейного портрета. Это замечали и друзья семьи, и посторонние люди. Но родители всегда отшучивались — «пошел в деда или прадеда».
«Как лебеденок среди утят из сказки. Любимый, ухоженный ребенок, о котором все «тряслись», но который отличался он нас и своих брата и сестры. Конечно, это никогда не мешало мне его любить», — так спустя годы Наталья описывает его положение.
«Он точно не похож на вас. Хоть бы увидеть того второго мальчика из роддома»
Когда Сергею было 16 лет, семья переехала на Сахалин. И, возможно, правда бы никогда не открылась, но в 2017-м Наталье пришлось на время вернуться в Приморье, чтобы помочь своей матери после смерти отца. Вместе с Натальей приехала и младшая дочь Даша, а мальчики остались на Сахалине. Однажды в гости зашла давняя подруга, которая знала и историю про бирки, и наблюдала, как растут дети. Женщины стали обсуждать жизнь, показывать фото родных. Увидев на одном из них повзрослевшего Сергея спустя десятилетие, подруга его матери вслух произнесла то, что многие уже думали про себя: «Он точно не похож на вас. Хоть бы увидеть того второго мальчика из роддома».
Эта фраза стала точкой невозврата. Наталья поняла, что случай в роддоме не просто шутка, и начала искать ответы. Но впереди были глухие стены: ЗАГС не выдавал данные по другим новорожденным, к архивным данным допускают только родственников, официальной процедуры поиска «того самого ребенка» не существует. И фамилию женщины, с которой Наталья лежала в одной палате в роддоме, она не знала.
Тогда она пошла простым человеческим и единственным доступным путем — в поисковик соцсети. В «Одноклассниках» она вбила год и день рождения, пол, город Лесозаводск. В результатах оказалось всего два подходящих профиля. Один молодой человек не похож ни на мужа, ни на среднего сына.
«А второй — просто копия моего мужа и среднего сына. Там даже тест ДНК делать не надо. Это был Андрей Москальков. У него в друзьях я нашла его брата и маму — Галину Москалькову, сразу узнала ее лицо, это с ней мы лежали в роддоме», — вспомнила Наталья.
Сначала Галина отказывалась верить, отмахивалась от предположений Натальи, но женщина настаивала, отправляла фото своих детей, предлагала просто «посмотреть внимательно». Решающим в сравнении стало старое черно‑белое фото, на котором отец Андрея, Фёдор, держит малыша на руках. Его сравнили с фотографией уже взрослого Сергея. Отрицать сходство было уже невозможно: те же густые брови, та же кучерявая шевелюра, та же манера носить бороду.
«Тут даже ДНК не надо, всё встало на свои места», — вспоминает Наталья свою реакцию.
Судьба Андрея: детство без семьи и взрослая жизнь по наклонной
Когда Наталья наконец нашла Андрея и познакомилась с его историей, стало ясно, кому подмена обошлась дороже всех.
«На тот момент он уже жил в Благовещенске. Мы с ним переписывались, созванивались, но он долго не решался приехать. Боялся, наверное, что мы его не примем. У него оказалась очень тяжелая судьба, печально всё. Мама его бросила в шесть лет, она его не воспитывала. Он остался с непутевым отцом-наркоманом, и всё детство у него пошло под откос, да и взрослая жизнь тоже», — поделилась Наталья.
По словам женщины, когда Андрею было шесть, Галина забрала старшего сына и уехала, оставив Андрея с отцом, которому до ребенка не было дела. У мальчика не было ни стабильной семьи, ни базового ощущения нужности. В подростковом возрасте Андрей, не видя хорошего примера, пошел «по наклонной»: попал в плохую компанию, стал воровать, чтобы выжить, пристрастился к алкоголю. В итоге он несколько раз попадал в колонии и провел за решеткой 11 лет жизни.
«Отец был занят собственной жизнью, мать строила новую с другим мужчиной, иногда пыталась забирать его к себе на выходные. Андрей не хотел больше с ней общаться, он уже сформировался с чувством, что родителям не нужен, у него не было ни опоры, ни нормальной модели семьи», — сожалеет женщина.
Спустя годы, когда Наталья и ее муж наконец нашли Андрея в Благовещенске, он жил с женщиной. Биологические родители приехали к нему в гости вместе с дочерью Дашей. Знакомство и разговоры затянулись до ночи, а на следующий день, когда Наталья с супругом собрались уезжать, Андрей неожиданно попросил: «Можно, я поеду с вами? Меня здесь ничего не держит».
Так началась их поздняя, но настоящая семейная жизнь: Андрей почти пять лет прожил с ними — сначала в Приморье, затем переехал вместе с обретенной семьей на Сахалин.
«Но в 28 лет уже было поздно «перепрошивать» детство. Андрей казался мягким и «ручным», когда трезв, но как только появлялись деньги и алкоголь — его снова тянуло туда, где он рос: женщины, сауны, легкие связи, жизнь «одним днем», — объяснила Наталья.
Удержать его от возвращения в привычный хаос родителям не удалось — в итоге он уехал обратно в Благовещенск. Но поддерживать связь с биологическими мамой и отцом мужчина продолжал, они регулярно созванивались. Наталья не могла не обращать внимания, что ее биологическому сыну очень трудно встроиться в «нормальную» жизнь: найти работу, построить отношения. Он то исчезал, то появлялся, мужчина ходил «по лезвию ножа». В конце 2025 года он решил, что, возможно, сможет найти свое предназначение на фронте и подписал контракт. На момент публикации он находится в Луганске в «учебке». По словам Натальи, сын сказал, что пошел добровольцем, потому что решил сделать что-то полезное. Сейчас Андрей звонит редко, не чаще раза в неделю.
«Он себя не нашел ни в чем. Ни в работе, ни в личной жизни. Его всё время тянуло в это болото, в котором он вырос и от которого невозможно отмыться. Больше всех из нас во всей этой истории пострадал именно он, мой родной сын, который мог вырасти в нормальной семье, но вместо этого провел детство в неблагополучии, а юность — в колонии», — говорит женщина.
Сергей: «любимый чужой» и сломанная идентичность
История Сергея — зеркальная, но не менее травматичная. Он вырос в любящей семье Степановых на Сахалине, где его всегда считали и продолжают считать своим сыном и братом. Когда правда вскрылась, Сергею было 28 лет. Новость о том, что семья, в которой он рос, ему неродная, причинила ему много боли, пережить которую мужчина пытается до сих пор.
«Я не могу объяснить все эмоции словами, это невозможно объяснить, если не прожил это сам. Мне тяжело. Я часто думаю, как я бы жил со своими настоящими родителями, если бы этого не произошло. Но я уже никогда не узнаю, у меня это отняли», — объяснил Сергей.
По словам Натальи, Сергей переживал эту новость очень тяжело: уволился с работы, закрылся от общения с родными, почти перестал контактировать с братом и сестрой, бабушками и прежними друзьями. С Андреем, с которым вроде бы его связывает общая трагедия, он тоже не смог найти общий язык. А когда Андрей переехал в дом его родителей, у Сергея возникла ревность.
Даже спустя годы, рассказывает Наталья, Сергей так и не смог выстроить устойчивых отношений с новообретенной биологической матерью и ее семьей. Он периодически общается с биологическим отцом, тот приезжает к нему на Сахалин, но с родной матерью Сергей то выходит на связь, то снова исчезает.
Наталья вспомнила одну фразу, сказанную Сергеем, которая показалась женщине самой болезненной.
«Он сказал: «У меня была мысль, что ты — родная, а отец неродной». То есть и в его внутренней картине мира что‑то давно не сходилось, и правда о подмена в роддоме только закрепила этот разрыв в идентичности», — подчеркнула женщина.
«Вырастила чужого и потеряла своего»
Для Натальи эта история — не абстрактная «ошибка системы», а разрыв по живому. С одной стороны, она не может и не хочет вычеркнуть Сергея из жизни, он остается для нее сыном, каким был тридцать с лишним лет. Для Даши и Саши он навсегда брат, как бы жестко ни звучали формулировки судов и ДНК‑заключений. С другой стороны, она не может простить себе и миру того, что ее родной ребенок рос в аду: с отцом‑наркоманом, без материнской заботы, с криминалом, колонией и вечным ощущением ненужности.
Наталья, отметила, что сейчас Галина и Фёдор наладили свои жизни, завели новые семьи и уже не те люди, что были прежде. Но для Андрея это уже не имеет значения, важные годы его детства были безвозвратно упущены.
Она вспоминает, как после обнародования ДНК‑результатов в семье наступила «тьма»: они с мужем, которые долгие годы считали себя «правильными» родителями, внезапно оказались в ситуации, где любой их выбор — боль для кого‑то.
«Мы два месяца практически не разговаривали. Каждый в себе переваривал то, что произошло», — говорит она.
Наталья не настаивает на уголовной ответственности конкретных людей: «Ну кого наказать? Столько лет прошло. Кто‑то уже не работает, кто‑то умер». Но женщина хочет, чтобы ошибка, которая стоила детства и перевернула всю жизнь ее биологического сына, была признана. В 2023 году семьи провели экспертизу ДНК и подтвердили все свои догадки, Андрей — биологический сын Степановых, Сергей — Москальковых.
После этого Сергей обратился в суд, с требованием заменить имена родителей в свидетельстве о рождении. Семье предоставили адвоката, с его помощью они обратились в суд с требованием компенсации морального вреда, ущерб оценили в 30 миллионов рублей.
«Дыра» между СССР и Россией: почему суды отказывают
Юристы, представляющие интересы семей, требуют от Министерства финансов, Министерства здравоохранения, роддома (нынешней ЦРБ) и региональных властей 30 миллионов рублей — суммарную компенсацию для десяти пострадавших: Андрея, Сергея и еще восьми их родственников. Объяснение простое: все они десятилетиями жили с неродными людьми и искалеченные судьбы перепутанных детей.
Но российские суды отвечают сухой формулой: в момент подмены действовало советское законодательство, которое не предусматривало компенсацию морального вреда в нынешнем понимании, а применять задним числом современные нормы нельзя. А поскольку вина конкретных лиц «не доказана», значит, и оснований для взысканий нет.
Фактически это означает, что любая медицинская ошибка времен СССР, выплывающая спустя десятилетия, не создает никаких юридических последствий. Моральный ущерб, который люди осознают только сейчас, как бы «обезврежен» тем, что в 1989 году в законе не было нужных формулировок.
Адвокат семей Александр Зорин подчеркивает: моральный вред был осознан в 2023–2024 годах после результатов тестов ДНК и экспертиз, когда в России уже давно действовали такие нормы, а не в момент подмены младенцев в роддоме в 1989 году. Суды первой и апелляционной инстанций уже отказали в иске. Кассация тоже не стала пересматривать решения. Теперь семьи собираются идти в Верховный суд, а затем — в Конституционный суд. Они хотят не только компенсации, но и изменения практики: чтобы ответственность за медицинские ошибки советской эпохи не растворялась во времени, если их последствия продолжают ломать жизни сегодня.
Жизнь после «чужого» детства
История Андрея — пример того, как один ярлык с ошибкой может переписать биографию живого человека: вместо любящей семьи — неблагополучный дом, вместо нормальной школы и юности — улица, преступления, колония, вместо «нормальной» жизни и семьи — мытарства и чувство ненужности. Что-то менять уже слишком поздно и от этого, по признанию Натальи, ей еще тяжелее.
Еще больше информации в канале «Регнум» в мессенджере МАХ.