Есть такой блогер + историк (учился на историческом факультете Киевского государственного университета имени Тараса Шевченко, который окончил в 1995 году с красным дипломом) Максим Равреба, так вот, он пишет:
Как в СССР Высоцкого запрещали. Он наше всё, его помнят до сих пор. Даже молодёжь, очень далекая от той эпохи, которую он смог выразить, попав в ноты. Спустя 46 лет после его ухода со сцены мне казалось, что фанаты сумели оценить его в том числе критически. Но нет. До сих пор миф о том, что Высоцкий в СССР был запрещаем живёт и процветает. На фоне волны пропаганды антисоветчины этот миф докатился и до молодёжи. Поэтому моя дочь однажды и спросила: почему в СССР не издавали пластинок Высоцкого? Дать по шее непедагогично. Ответил цифрой. В 1968 - 1980 В СССР ИЗДАЛИ 20 ДИСКОВ ВЫСОЦКОГО. Зато прощали алкоголизм и наркоманию. В Венгрии он так ужрался, что чуть не сорвал спектакль по Джону Риду и его роль доигрывал Золотухин. Любимов выгонял с репетиций, но уволить не мог. Высоцкому можно было всё! Что еще могли зажимать? Стихи не печатали, потому, что Евтушенко не хотел пускать его в свой огород, чтобы не ел его капусту. За бугор пускали всегда.
Как детям эти равребы мозги то промывают! Какое наглое враньё!!! Помните, у Гиммлера - «Чем больше ложь, тем скорее в неё поверят». На самом деле первоисточником стоит считать фразу Гитлера из книги «Моя Борьба» «Широкие массы быстрее становятся жертвами большой лжи, нежели маленькой». Чем наглее ложь, тем больше у неё шансов.
Я то жил в то время.
В 1968 году появилась гибкая пластинка с песнями из кинофильма «Вертикаль». В неё вошли «Прощание с горами», «Песня о друге», «Вершина», «Военная песня» в исполнении автора. В этом же году были выпущены три гибкие пластинки-сборника «Эстрадные песни», где «Песня о друге» звучала в исполнении Владимира Макарова. В 1973 году вышел миньон фирмы «Мелодия» под названием «Песни Владимира Высоцкого из кинофильмов» с произведениями «Он не вернулся из боя», «Песня о новом времени», «Братские могилы» и «Песня о Земле» (песни из кинокартины «Я родом из детства»). В период с 1974 по 1980 год в СССР выпустили ещё пять авторских миньонов Высоцкого, две пластинки с песнями из кинофильма «Бегство мистера Мак-Кинли» и два издания дискоспектакля «Алиса в стране чудес», содержащего шесть песен на стихи и мелодию Высоцкого в исполнении автора, Всеволода Абдулова и Клары Румяновой. Не считая песен из «Алисы…», всего в СССР, при жизни поэта, официально было издано около двадцати песен в его исполнении.
ДВАДЦАТЬ ПЕСЕН, ПАН РАВРЕБА, ПЕСЕН, А НЕ ДИСКОВ!!!
Помню, как в 1986 году из репортажа про студентов у меня в МК на вёрстке убрали невинную совершенно цитату из Высоцкого (и само упоминание имени актёра-поэта)!
Полного официального запрета, конечно, не было, но существовала система тотального ограничения, неофициального подавления + цензуры, которая для нас, для публики часто выглядела как запрет.
Если бы меня попросили одним словом описать положение Владимира Высоцкого в советской культуре, я бы сказал: невидимка. Нет, не диссидент, не враг народа, не антисоветчик. Невидимка. Человек-призрак, чей голос гудел в каждом дворе из каждой открытой форточки, но которого словно бы не существовало для репродуктора на этом дворе.
Официально Высоцкого не запрещали. Это важно. Не было циркуляра за подписью Суслова, не было приказа КГБ № 227 «О ликвидации творчества барда Высоцкого». Потому что запретить можно то, что существует. А его – вроде как не было.
Не было его в телевизоре. Не было на Всесоюзном радио. Не было на витринах «Мелодии» – одна жалкая пластинка-«миньон» на восемь минут звучания за всю жизнь. Не было в афишах Большого зала консерватории. Его поэзия не была литературой – она была «текстами песен», а песни – «творческой самодеятельностью». Его выступления не были концертами – они были «встречами с трудовым коллективом НИИ», которые срывались милицией за «отсутствие разрешающих документов».
Это был советский кафкианский абсурд. Система не отрицала его – она его игнорировала. И в этом игнорировании был высший, изощрённый сорт запрета. Не топор цензуры, а удушающая подушка забвения.
Но вот парадокс! Пока чиновники от культуры строили вокруг него стену молчания, страна становилась одним большим, необъятным резонатором для его хрипа. Магнитофонная революция сделала то, с чем не смог справиться весь идеологический аппарат. Кассеты копировали, переписывали, передавали из рук в руки. Его голос звучал в казарме и в профессорской гостиной, в такси и на кухне. ВСВ был своим и для зэка, и для академика. Высоцкий был голосом правды в эпоху фанеры.
В этом был его главный «проступок» – не в блате, не в тюремной романтике, не в хрипоте. А в аутентичности. В той самой человеческой правде, которую система стремилась заместить правильной, отлакированной картинкой. Владимир Семёнович пел про страх, боль, слабость, про любовь и смерть – не в лозунгах, а в живых, ломких подробностях. Его герой – не плакатный строитель коммунизма, а живой, уставший, сомневающийся, но не сломленный человек. Это было опаснее любой прямой критики.
Власть металась. Его травили в прессе. 9 июня 1968 года газета «Советская Россия» публикует нелицеприятную статью о песенном творчестве Владимира Высоцкого под хлестким заголовком «О чём поет Высоцкий?». В ней некие Г. Мушта + А. Бондарюк в пух и прах раскритиковали песни поэта, утверждая, что «под видом искусства слушателям преподносятся обывательщина, пошлость, безнравственность».
Процитирую ВМ:
Владимир Высоцкий в её [министра культуры СССР Екатерины Фурцевой] чёрно-белой, без полутонов картине жизни, без сомнения, находился на «тёмной» половине. С одной стороны он писал пронзительные военные песни, с другой, по мнению министра, глумился над всем, что было ей дорого с детства, всем, чему посвятила жизнь. Но, главное, она не могла его классифицировать, и это сбивало её с толку. Запретить Высоцкого Фурцева была не в силах. Да, для него были закрыты центральные концертные площадки, но контролировать все актовые залы всех учреждений Советского Союза она не могла. Зато Екатерина Алексеевна развила активную деятельность для того, чтобы не выпускать Высоцкого за границу. И только Андропов, который в те годы руководил КГБ, смог её остановить. А это было мощным рычагом воздействия. За границу артисты рвались не из-за того, что там платили другие деньги, а потому что хотелось новых зрителей, новых рубежей, новых впечатлений, наконец, просто воздуха свободы.
Да, придавить совсем не могли – слишком велика была народная любовь, которая обернулась бы политическим скандалом. Владимир Семёнович был как гвоздь в сапоге: идти мешает, а вытащить – вся конструкция шатается.
Поэтому ответ на вопрос «Запрещали ли Высоцкого?» сложен.
Да. Запрещали тихо, изощренно, по-канцелярски. Не давали дышать официально.
Нет. Его нельзя было запретить, потому что он уже жил в воздухе, в эфире домашних катушечных магнитофонов, в сознании миллионов. Он стал феноменом народного волеизъявления, культурным партизаном, которого не взять никаким приказом.
И для страны – для этой самой, огромной, уставшей, любящей и понимающей страны – он был разрешён всегда. Разрешен самим фактом своего существования. И в этом – его главная победа и главный приговор системе, которая так и не поняла, что нельзя запретить правду, если она зазвучала голосом времени.
Давайте разберем по пунктам.
Не было:
- Официального приказа или постановления ЦК КПСС о запрете Высоцкого.
- Запрета на издание его стихов (они выходили, но с цензурой и малыми тиражами).
- Запрета на съемки в кино (он был одним из самых востребованных актеров Театра на Таганке и снялся в 28 фильмах).
Было:
- Табу на радио и телевидение. Его песни почти не звучали в эфире (за редчайшими исключениями, вроде фильма "Вертикаль").
- Запрет на официальные большие концерты в престижных залах. Он выступал в основном в научных институтах, домах культуры, на "полулегальных" концертах, которые оформлялись как "творческие встречи".
- Запрет на выпуск пластинок. При жизни Высоцкого в СССР вышла только одна гибкая пластинка с четырьмя песнями из кинофильмов (миньон). Его музыка распространялась через магнитофонные записи ("магнитиздат"), что было неофициальным, но фактически единственным способом.
- Постоянная травля в прессе. В газетах выходили разгромные статьи, где его творчество называли "псевдогражданственностью", "надрывом", "потаканием мещанским вкусам". Критиковали его хриплый голос и темы (тюрьма, война, алкоголизм).
- Цензура и негласное давление. Любое упоминание о нем в печати или попытка издать сборник проходила через жесткий цензурный комитет (Главлит).