В трагической судьбе молодого российского писателя Всеволода Гаршина, описанной в "Бархатном диктаторе", отражается жизнь самодержавного Петербурга 80-х годов XIX века.
Гаршин, Всеволод Михайлович - один из наиболее выдающихся писателей литературного поколения семидесятых годов девятнадцатого века. Родился 2 февраля 1855 г. в Бахмутском уезде, в старой дворянской семье. Детство его было небогато отрадными впечатлениями; в его восприимчивой душе, на почве наследственности, очень рано стал развиваться безнадежно-мрачный взгляд на жизнь. Немало этому содействовало и необыкновенно раннее умственное развитие. Семи лет он прочел "Собор Парижской Богоматери" Виктора Гюго и, перечитав его 20 лет спустя, не нашел в нем ничего для себя нового. 8 и 9 лет он зачитывался "Современником".
В 1864 г. Гаршин поступил в 7 петербургскую гимназию (теперь первое реальное училище) и по окончании в ней курса, в 1874 г., поступил в горный институт. В 1876 г. он совсем уже собрался отправиться добровольцем в Сербию, но его не пустили, потому что он был призывного возраста. 12 апреля 1877 г. Гаршин вместе с товарищем готовился к экзамену по химии, когда принесли манифест о войне. В ту же минуту записки были брошены, Гаршин побежал в институт подавать просьбу об увольнении, а через несколько недель он уже был в Кишиневе вольноопределяющимся Болховского полка. В сражении 11 августа под Аясларом, как гласила официальная реляция, "рядовой из вольноопределяющихся В. Гаршин примером личной храбрости увлек вперед товарищей в атаку, во время чего и ранен в ногу". Рана была неопасная, но в дальнейших военных действиях Гаршин уже участия не принимал.
Произведенный в офицеры, он вскоре вышел в отставку, с полгода пробыл вольнослушателем филологиче-ского факультета Петербургского университета, а затем всецело отдался литературной деятельности, которую, незадолго до того, начал с блестящим успехом. Еще до ранения он написал рассказ о военных действиях "Четыре дня", напечатанный в октябрьской книжке "Отечественных Записок" 1877 г. и сразу обративший на себя всеобщее внимание. Последовавшие за "Четырьмя днями" небольшие рассказы: "Происшествие", ""Трус"", "Встреча", "Художники" укрепили известность молодого писателя и сулили ему большую будущность. Душа его, однако, все более и более омрачалась, и в начале 1880 г. появились серьезные признаки психического расстройства, которому он подвергался еще до окончания гимназического курса. В первое время расстройство было не очень заметно и трудно было определить, где кончается высокий строй души, и где начинается безумие. Так, тотчас после назначения графа Лорис - Меликова начальником верховной распорядительной комиссии, Гаршин отправился к нему поздно вечером и не без труда добился свидания с ним. Во время разговора, продолжавшегося более часа, Гаршин делал весьма опасные признания и давал весьма смелые советы всех помиловать и простить. Лорис - Меликов отнесся к нему чрезвычайно ласково. С такими же проектами всепрощения Гаршин поехал в Москву к обер - полицеймейстеру Козлову, затем отправился в Тулу и пешком пошел в Ясную Поляну к Льву Толстому, с которым провел целую ночь в восторженных мечтаниях о том, как устроить счастье всего человечест-ва. Но затем душевное его расстройство приняло такие формы, что родным пришлось поместить его в харьковскую психиатрическую клинику. Пробыв в ней некоторое время, Гаршин поехал в херсонскую деревню дяди по матери, оставался там до 1882 года, и, совершенно выздоровев, в конце 1882 г. приехал в Петербург. Чтобы иметь определенный нелитературный заработок, он поступил в контору Аноловской бумажной фабрики, а затем получил место в общем съезде русских железных дорог. Тогда же он женился и чувствовал себя вообще хорошо, хотя по временам у него и бывали периоды глубокой, беспричинной тоски.
В начале 1887 г. показались угрожающие симптомы; болезнь развилась быстро. Он плакал, жаловался на свои страдания и приходил всё в большее и большее отчаяние. По ночам его мучила бессонница, и засыпал он часто не раньше пяти часов утра; проснувшись, он не имел силы встать с постели и лежал иногда до трёх – четырёх часов дня. Никакого занятия он не мог переносить: его переплётный станок всю зиму простоял без употребления. Общество людей несколько развлекало его, но не на долго. Иногда, когда к нему собиралось вечером несколько друзей, и завязывался живой разговор о всяких вещах – о литературе, политике, о природе, он сначала вялый, молчаливый и грустный, постепенно оживлялся, голос его становился громче и сильнее, он стряхивал с себя тоску свою и делался на некоторое время тем же умным и живым собеседником, каким был обыкновенно. Но как только он оставался один, минутное искусственное оживление исчезало мгновенно, и душой его опять овладевал мрак отчаяния.
Друзья его советовали ему уехать; но он ни за что не хотел, боялся безлюдья и зимней дурной погоды где-нибудь на юге, куда он бы мог он поехать. Всеволоду Михайловичу стало хуже, он решил воспользоваться этим предложением и начал собираться в дорогу. Но после короткого перерыва болезнь стала развиваться быстрыми темпами; он стал бояться за себя, поехал к доктору Фрею и советовался с ним. Доктор ещё надеялся на улучшение и уговаривал его немедленно уехать. У него стали, по-видимому, проскальзывать безумные идеи, так как в последние дни у него вырывались замечания и слова, непонятные для слушателей. Он чувствовал, вероятно, приближение безумия, не выдержал страшного ожидания, и 19 – го марта, накануне назначенного отъезда, когда всё уже было готово и вещи уложены, после мучительной бессонной ночи в припадке безумной тоски, вышел он из своей квартиры, спустился этажом ниже и бросился с лестницы в пролёт.