После вихря аномалий мир не рухнул окончательно. Он осел — неровно, болезненно, оставив после себя разорванную структуру, в которой отдельные участки всё ещё поддавались удержанию.
Герой понял это не сразу. Сначала было лишь ощущение тишины — не настоящей, а настороженной, как после взрыва, когда уши ещё не вернулись к норме. Пространство вокруг него перестало дёргаться и скакать, линии перестали ломаться на глазах. Он стоял на перекрёстке, который ещё недавно существовал в нескольких версиях одновременно, а теперь выглядел почти обыденно: асфальт с трещинами, остановка, облупившийся рекламный щит. Часы на его запястье снова шли вперёд. Медленно, но в одном направлении.
Это был первый «островок».
Со временем стало ясно: такие зоны не возникали сами. Они требовали вмешательства — точного, выверенного, почти хирургического. Осознавшие, которым удалось пережить вихрь, собирались небольшими группами и удерживали реальность буквально на усилии воли, знаниях и постоянном риске. В этих местах время снова подчинялось причинно-следственным связям: вещи падали и не зависали в воздухе, люди помнили, что делали вчера, а события имели последствия, которые не исчезали через минуту.
Но порядок был хрупким. Иногда достаточно было одного неверного шага — эмоционального всплеска, попытки вмешаться в прошлое, спора — чтобы ткань стабилизированного участка начинала дрожать. Тогда стены покрывались рябью, звуки запаздывали, а лица людей становились чужими, словно надетыми поверх пустоты. В такие моменты кто-то из осознавших оставался, чтобы удержать зону, понимая, что это может быть навсегда. Жертвы не всегда выглядели героически. Чаще — тихо и почти незаметно.
Герой действовал иначе, чем раньше. Исчезла суетливая попытка понять всё сразу, пропало импульсивное желание «исправить». Теперь каждый его шаг был взвешен. Он знал: любое действие — это нагрузка на систему, любое вмешательство отзывается эхом за пределами видимого. Он помогал укреплять островки — не силой, а вниманием: отмечал нестабильные точки, предупреждал других, уходил вовремя, даже если хотелось остаться. Это было тяжелее, чем рисковать вслепую.
Иногда появлялось ощущение облегчения. В таких местах можно было просто сидеть, слышать ровный шум ветра, видеть, как солнце движется по небу, а не скачет между положениями. Люди разговаривали, пусть осторожно, но по-настоящему. Кто-то даже смеялся — нервно, с оглядкой, но смеялся. В эти моменты казалось, что мир ещё можно собрать, если действовать медленно и аккуратно.
Но тревога никуда не исчезала. Герой видел карту — не на экране и не на бумаге, а в голове. Знал, сколько таких островков существует, как редко они расположены и как быстро гаснут без поддержки. Он чувствовал давление извне — не конкретную угрозу, а системную. Разломы не отступали, они лишь меняли форму. Стабилизация не лечила хронику, а накладывала повязки на всё более глубокие трещины.
К концу дня один из островков погас. Без вспышки, без катастрофы — просто перестал быть. Люди, находившиеся там, исчезли из памяти тех, кто был снаружи, но последствия остались: пустые дома, недописанные сообщения, следы чьей-то жизни без имени. Герой смотрел на это молча и понимал: надежда реальна, но она не масштабируется. Это не решение, а отсрочка.
Он принял это без иллюзий. Надежда существовала — хрупкая, требующая постоянной платы. И если она исчезнет, то не потому, что была ложной, а потому, что мир больше не сможет её удержать.
