Свет загорелся не вечером. Это было днём, и, наверное, поэтому я заметила его не сразу. Он появился тихо, без привычного ощущения начала дня. Просто в какой-то момент я подняла взгляд — и поняла, что темнота в том окне закончилась.
Несколько дней подряд я уже почти привыкла к пустоте. К тому, что взгляд скользит мимо. Когда свет вернулся, вместе с ним вернулась и тревога. Не радость. Именно тревога. Потому что теперь всё стало другим.
Он горел неровно. Иногда казалось, что его вот-вот выключат, а потом он снова вспыхивал, будто кто-то внутри не решался остаться в темноте. Я ловила себя на том, что больше не жду вечера, чтобы проверить, загорится ли он. Я просто запоминала моменты, когда он был.
Мне больше не хотелось придумывать, кто там живёт. Раньше это было похоже на игру. Теперь — нет. Теперь чужая жизнь ощущалась слишком близко, как будто я подошла к границе, за которую нельзя заглядывать.
Иногда свет оставался до глубокой ночи. И тогда казалось, что за окном кто-то не спит не потому, что не может, а потому что боится выключить свет. Я не знала почему. И, наверное, не хотела знать.
Когда чужая жизнь исчезает и возвращается, она перестаёт быть просто чужой. Она оставляет след. Не событие, не историю — ощущение.
И с этим ощущением приходится жить дальше.