Раннее утро 25 января 1943 года. Морозный воздух пронзают отголоски недавних боёв. На улицах Воронежа — непривычная тишина, которую изредка нарушают шаги патрулей и скрип снега под сапогами солдат.
Анна, худенькая девушка лет семнадцати, осторожно выходит из полуразрушенного дома. В руках — потрёпанное пальто, которым она кутается от пронизывающего ветра. Её глаза, уставшие от двухсот двенадцати дней страха и неизвестности, ищут что‑то в сером зимнем небе.
— Освободили… — шепчет она, и слова, словно ледяные кристаллы, повисают в воздухе.
Она идёт по улице, где каждый дом — свидетель боли и мужества. Разбитые окна, обугленные стены, следы пуль на кирпичах. Но теперь здесь нет чужих сапог, нет окриков на незнакомом языке, нет страха за каждый новый день.
На перекрёстке Анна встречает солдат. Они усталые, в заснеженных шинелях, но в их глазах — свет победы. Один из них, молодой лейтенант с забинтованной рукой, улыбается:
— Ну что, красавица, дождались?
Анна кивает, не в силах вымолвить ни слова. Слезы катятся по её щекам, но это уже не слёзы горя — это слёзы облегчения.
К полудню на главной площади собираются люди. Кто‑то плачет, кто‑то смеётся, кто‑то просто молча смотрит на красное знамя, водружённое над городом. Это знамя — символ жизни, символ того, что кошмар окончен.
Старик Иван Петрович, держа в руках потрёпанную фотографию сына‑фронтовика, шепчет:
— Выстояли… Не отдали наш город.
А над Воронежем, несмотря на мороз, постепенно разгорается солнце. Оно освещает руины, но в этом свете уже видится не разрушение, а надежда. Надежда на то, что завтра будет мир, что дома снова наполнятся смехом детей, что улицы оживут, а в каждом окне загорится тёплый свет.
25 января 1943 года стало днём, когда Воронеж вновь обрёл дыхание. Дыхание свободы.