Если бы мы оказались в крупном российском городе второй половины XIX века, скажем, в Курске, Киеве или Петербурге, и захотели бы найти дом терпимости, нам не потребовалось бы спрашивать дорогу у первого встречного. Эти заведения, хоть и легальные, редко афишировали себя вывесками. Их место в городском ландшафте было чётко, хоть и негласно, определено.
Чаще всего они располагались на оживлённых, но не парадных улицах, в глубине кварталов, в особняках или на вторых этажах доходных домов. Государственные правила, окончательно оформившиеся к 1861 году, предписывали, чтобы бордель находился не менее чем в 150 саженях (около 320 метрах) от храмов, учебных заведений и приютов. На практике это означало оттеснение их на периферию общественной жизни, в своеобразные «кварталы красных фонарей» по-русски.
Внешний вид дома терпимости мог быть обманчив. Со стороны это часто был обычный, ничем не примечательный жилой дом. Лишь внимательный наблюдатель мог заметить странности: окна первого или второго этажа, плотно завешенные днём белыми кисейными занавесками или коленкоровыми шторами, а ночью — глухими деревянными ставнями или толстыми портьерами, не пропускающими свет. Вход редко располагался прямо с тротуара; чтобы попасть внутрь, часто нужно было пройти через арку во двор или подняться по отдельной лестнице с чёрного хода. Это создавало необходимую завесу таинственности и изолировало «приличную» публику от неприглядных сцен.
Однако внутри разница между заведениями была колоссальной и напрямую зависела от кошелька их посетителей. Воспользуемся ярким свидетельством писателя Александра Куприна, описавшего киевские бордели 1890-х годов. Самые фешенебельные заведения, вроде знаменитого дома Треппеля, поражали почти гостиничной роскошью. Двухэтажный особняк, выстроенный в модном «ложнорусском» стиле, с зелёно-белым фасадом. Внутри посетителя встречала просторная передняя с экзотическим чучелом медведя, держащего поднос для визитных карточек. С парадной лестницы, устланной ковром с белой дорожкой, гости попадали в танцевальный зал с паркетом, зеркалами в золочёных рамах, тяжёлыми малиновыми шёлковыми портьерами и тюлем на окнах. Для уединённых свиданий существовали отдельные кабинеты, обитые дорогими тканями, с диванами, мягкими пуфами и коврами. Спальни, предназначенные уже непосредственно для интимных услуг, освещались мягким светом голубых или розовых фонариков, а кровати застилались канаусовыми (шёлковыми) одеялами и чистыми подушками.
Совершенно иной вид имели заведения для менее состоятельной публики — солдат, мелких ремесленников, приказчиков. Они ютились на окраинных улицах с говорящими названиями вроде Большой или Малой Ямской. Здесь уже не было и намёка на роскошь. Кривые, облупившиеся и занозистые полы, окна, завешанные не шёлком, а дешёвым красным кумачом. Спальни в таких домах больше напоминали стойла или казарму: тесные комнаты, разделённые тонкими фанерными перегородками, не доходящими до потолка, что позволяло звукам свободно путешествовать по всему этажу. На кроватях лежали сбитые сенники, смятые, часто рваные и застиранные до серости простыни, дырявые байковые одеяла. Воздух был спёртым, пропитанным запахом дешёвого табака, перегара, пота и человеческих телесных выделений. Гигиенические правила, предписанные инструкциями, здесь соблюдались формально, если вообще соблюдались. Именно такие дома, грязные и убогие, становились рассадником болезней против которых изначально и было направлено государственное регулирование.
Но дом терпимости — это не только интерьеры. Это прежде всего люди и строгий, регламентированный уклад жизни, напоминавший гибрид больницы, казармы и тюрьмы. Во главе заведения стояла содержательница, или, как её часто называли, «мадам». Согласно правилам 1844 года, это должна была быть женщина в возрасте от 30 до 60 лет (позже рамки сузили до 35–55), получившая специальное разрешение от полиции. Она предоставляла свидетельства о своей «благонадежности», а при открытии дома давала подписку о строгом соблюдении всех гигиенических и полицейских предписаний.
плечах лежала полная ответственность: от выплаты налога «за право промысла» до ежедневного контроля за здоровьем «девиц» и их защитой от чрезмерных притязаний клиентов. «Мадам» была ключевым звеном между миром порока и государственной машиной, несущим финансовые риски и уголовную ответственность за укрывательство болезней или доведение женщин до изнурения.
«Девицы», жившие в борделе, в большинстве своём были очень молоды, часто в возрасте от 16 до 25 лет. Их быт был подчинён жёсткому распорядку. Иногда я встречал забавное сравнение: "что-то между тюрьмой и казармой". Каждой из них при поступлении в заводился специальный «медицинский билет» — главный документ, который она была обязана предъявлять клиенту как доказательство своего здоровья. Регулярные, обычно еженедельные, осмотры у специального врача из Врачебно-полицейского комитета были обязательны. В назначенный день содержательница обязана была представить всех женщин комиссии. Результат осмотра — отметка в билете. Обнаруженную больную венерическим заболеванием немедленно отправляли в специальную («сифилитическую») больницу, а её вещи и постельное белье подвергали дезинфекции. Сама «мадам» должна была проводить ежедневный поверхностный осмотр, и в случае подозрений немедленно изолировать заболевшую.
Внутренняя жизнь была расписана по часам. Днём, особенно до окончания церковной службы по воскресеньям и праздникам, дом часто пребывал в полусонном состоянии. Женщины отдыхали, занимались рукоделием или туалетом. Вечер и ночь были временем работы. В дорогих заведениях клиентов могли встречать в специальных бальных или театрализованных нарядах — гусарами, пажами, «гимназистками». В дешёвых притонах женщины носили простое ситцевое платье. Правила предписывали соблюдать «возможную благопристойность»: кровати отделялись ширмами или лёгкими перегородками, а между визитами клиентов проститутки обязаны были проводить гигиенические процедуры, обмываясь холодной водой и по возможности меняя бельё. На практике, особенно в бедных домах, эти правила часто не исполнялись.
Клиентура была пёстрой. В фешенебельные заведения, бравшие по три рубля за визит и десять за ночь, приходили купцы, чиновники, зажиточные горожане. В рублёвые и пятидесятикопеечные дома на окраинах толпились солдаты, ремесленники, мелкие торговцы, создавая шумный и пьяный «кутеж». Правила строго запрещали пускать несовершеннолетних и учащихся, но эта норма, как и многие другие, нарушалась. Особый колорит представляли собой временные, «ярмарочные» дома терпимости. Например, на Коренскую ярмарку под Курском ежегодно съезжалось до десятка таких передвижных заведений с почти полусотней женщин. Их размещали в балаганах, землянках или нанятых домах за чертой торжища, и они кочевали от одной ярмарки к другой, следуя за народным гуляньем и купеческими капиталами.
Параллельно миру «билетных» проституток существовал огромный плохо контролируемый мир «бланковых» или «свободных» одиночек, живших на частных квартирах и избегавших врачебного контроля. Их число, например, в Саратове в 1907 году оценивалось в свыше 5000, что многократно превосходило число зарегистрированных. Именно они считались главными распространительницами болезней.
Большая ошибка всей системы заключалась в том, что дома терпимости, созданные для борьбы с болезнями, стали их рассадниками. Медицинские осмотры часто были формальными, а содержательницы, не желая терять доход, скрывали больных. В саратовских публичных домах в 1893 году из 178 осмотренных женщин 10 оказались больны; к 1914 году цифры выросли: из 499 осмотренных заболевания были у 90. Но венерические болезни были лишь частью опасности. Эти заведения, особенно их дешёвые варианты, стали узлами криминальной жизни. Полицейские отчёты пестрят записями о пьяных драках, стрельбе, грабежах и убийствах. Посетителей обкрадывали сами проститутки или сутенёры, насилие было обыденностью. Атмосфера безнаказанности периодически выплёскивалась наружу в форме погромов, как в Рыбинске в 1905 году, когда толпа в 500-600 человек разгромила один из борделей.
К началу XX века система домов терпимости стала давать сбой под давлением общественного мнения.
Их стали рассматривать не как «меньшее зло», сдерживающее болезни, а как рассадник морального разложения. Как писали в заключении курские врачи в 1907 году, «развращающее влияние их является бесспорным, а вопрос о том, предотвращают ли они венерические заболевания, наукой ещё точно не установлен». Дома терпимости стали массово закрывать по решениям городских дум. Однако это привело не к исчезновению проституции, а лишь к её переходу в полностью нелегальное, неконтролируемое русло. Окончательную точку в этой полувековой государственной эксперименте поставила Февральская революция 1917 года, упразднившая Врачебно-полицейские комитеты и легальные бордели. Но там началась своя песня, не менее интересная.
На этом мы пока оставим Российскую Империю и Советский Союз в покое, к нему мы ещё вернёмся, уже заготовлено немало очень острых и весьма спорных тем, связанных с проституцией на рубежах эпох. Но не будем же мы целый год говорить только про один регион.
В феврале нас ждёт 4 текста про проституцию в одной загадочной и интересной стране. Какой - попробуйте угадать в комментариях. Я дам вам подсказку. Один путешественник 19-го века написал (цитирую):
"По утончённости и чувственности удовлетворения похоти они смело могут быть поставлены во главу развратного мира".
Автор: Кирилл Латышев