Основано на реальной истории.
Глава 1.
Утро началось с кошмара. Лера не помнила сюжета, только ощущение: падение в черную, бездонную шахту, свист ветра в ушах и ледяной ужас в груди. Она проснулась с резким вздохом, сердце колотилось, как птица в клетке. Пять секунд дезориентации. Потом — узнавание. Потолок с трещиной-молнией. Справа — его спина в мятом синем хлопке. Николай. Муж. Чужой человек.
Она зажмурилась, пытаясь поймать остатки сна, где, кажется, были они молодые, и он смеялся, запрокинув голову, а она гладила его щетину. Но сон ускользал, оставляя после себя горький привкус и пустоту в солнечном сплетении. Шестнадцатый год брака. Пятнадцать лет и три месяца счастливых? Нет. Уже не счастливых. Последний год отношения холодные, натянутые, как струна, готовая лопнуть. И эта струна вибрировала теперь внутри нее с самого утра, наполняя тишину спальни невыносимым высоким звоном.
Она поднялась бесшумно, босиком ступила на прохладный пол. В ванной, щурясь от яркого света, она разглядывала свое отражение. Сорок. На лице — следы усталости, но не возраст. Морщинки у глаз — от смеха, у губ — от концентрации. Волосы, темно-каштановые, еще без седины, рассыпались по плечам. Она была красива. Она знала это. Знало ее министерство, знали коллеги-мужчины, провожавшие ее оценивающими взглядами. Знал ли он? Когда он в последний раз смотрел на нее так, чтобы у нее перехватило дыхание? Не тогда ли, когда она надела тот самый красный халат после рождения Иры? Кажется, сто лет назад.
Она нанесла крем, тонал, легкие тени. Макияж был ее боевой раскраской. Каждый день она шла на поле битвы под названием «карьера», и должна была выглядеть безупречно. Но сегодня краска ложилась на лицо маской, за которой можно было спрятать растущую, как опухоль, тревогу.
На кухне пахло горелым тостом и дешевым растворимым кофе. Николай стоял спиной, уткнувшись лбом в стекло балконной двери. В его позе читалась такая вселенская усталость, будто он держал на плечах не балконные створки, а небесный свод. Он не обернулся, когда она вошла. Раньше оборачивался. Раньше говорил: «Привет, красавица», или молча обнимал сзади, целуя в шею. Теперь — тишина. Тяжелая, гулкая, как перед грозой.
— Пап, ты обещал помочь с алгоритмом! — из своей комнаты вылетел Артем, словно юный торнадо в мешковатых спортивных штанах и футболке с каким-то смурфом-программистом. Его голос ломался, скатываясь с бархатного альта на скрипучий басок и обратно. — У меня этот цикл зацикливается, я уже глаза сломал!
— Потом, — отозвался Николай, не двигаясь. — Устал.
— Ты всегда устал, — бросил Артем, и в его голосе прозвучала не детская обида, а что-то более взрослое — разочарование. Он швырнул на стол свой ноутбук. — Ладно. Сам разберусь. Как всегда.
Лера видела, как напряглась спина мужа. Но он ничего не сказал. Он просто взял свою кружку с надписью «World’s Okayest Dad» и отхлебнул кофе.
— Ирина, опаздываем! — Лера повысила голос, стараясь вдохнуть в кухню хоть каплю нормальности.
— Иду! — Дверь распахнулась, и появилась Ирина. Не вышла, а именно появилась — собранная, целеустремленная, как маленький солдат. Белая обтягивающая блузка, изящно подчеркивающая её красивую не по детски фигуру. Волосы в двух тугих, золотистых косах. В свои одиннадцать лет она практически догнала маму и была очень на неё похожа. В ней уже угадывалась будущая женщина-воин — красивая, дисциплинированная и немножко пугающая своей серьезностью. — Мам, можно мне сегодня деньги на новый протектор для груши? Старый в лохмотьях.
Девочка была увлечена спортом. Она занималась в секции каратэ, и жила от соревнований до соревнований.
— После школы заедем в "Спортмастер". Артем, ты с нами?
— Не, у меня свой код не компилится, — буркнул брат, уткнувшись в экран. — И вообще, она опять будет ныть про свои турниры.
— Я не ныть! — вспыхнула Ирина. — У меня через месяц отбор! А ты сам как ныл, когда у тебя сервер лег?
— Это другое! Это работа!
— Да заткнись вы оба! — неожиданно рявкнул Николай, обернувшись. Его лицо было бледным, с желтоватыми кругами под глазами. — Что за гам стоит? Не можете нормально позавтракать?
Слово «гам» повисло в воздухе, колючее и незнакомое. Он никогда так не говорил. Лера почувствовала, как что-то холодное прошлось по коже.
— Пап, это ты орешь, — тихо, но четко сказал Артем, не отрываясь от экрана.
Николай дернулся, как будто его ударили. Он посмотрел на сына, потом на Леру, и в его глазах мелькнуло что-то дикое — стыд, злость, беспомощность. Он резко развернулся, поставил кружку в раковину так, что та зазвенела.
— Я на работу.
Он ушел, не поцеловав детей, не попрощавшись. Дверь в прихожую захлопнулась с глухим стуком.
Наступила тяжелая тишина. Ирина испуганно смотрела на мать. Артем стиснул зубы, его пальцы замерли над клавиатурой.
— Мам, — тихо сказала Ирина. — Папа… он больной?
Лера подошла, обняла дочь, прижала к себе. Голова Ирины пахла детским шампунем и чем-то своим, солнечным.
— Папа устал, дочка. У него… сложный период на работе.
— Он нас ненавидит? — спросил Артем, все еще глядя в монитор, но его голос дрогнул.
— Не смей такое говорить! — Лера не выдержала, ее голос сорвался. — Он твой отец! Он тебя любит!
— Не похоже, — пробормотал Артем и захлопнул ноутбук. — Я в школу. Пойду раньше.
Лера осталась одна на кухне, среди запаха горелого хлеба и разбитой семейной идиллии. Она собрала со стола крошки, вылила его недопитый кофе. Руки делали все автоматически, а внутри бушевала буря. «Гам». «Заткнитесь». Он никогда не позволял себе такого. Никогда. Что-то ломалось. Что-то уже сломалось безвозвратно. И она, с ее аналитическим умом, с ее умением читать людей, боялась додумать мысль до конца.
Она посмотрела на его кружку. «World’s Okayest Dad». «Самый нормальный папа на свете». Ирония била в глаза, как пощечина. Не «лучший». «Нормальный». Даже в подарке, который она выбирала с такой любовью три года назад, уже была заложена эта предательская снисходительность? Он был для нее просто «нормальным»? А она для него? Успешной женой, на фоне которой он — «нормальный» муж?
Она резко поставила кружку в шкаф, убрала со стола. Нужно было собираться. У нее сегодня была презентация важного проекта перед комиссией. Жизнь не ждала. Жизнь шла вперед, таща за собой ее семью, как потерпевший крушение корабль, на обломках которого они все еще пытались удержаться.
Глава 2.
Это случилось вечером. Лера вернулась с триумфом — проект одобрили, ее похвалил замминистра. Она была на взводе, полна энергии, хотела поделиться. Дома было тихо. Артем сидел в комнате, стуча по клавишам ноутбука, Ирина — на тренировке. Николай — в гостиной, смотрел какой-то сериал, уткнувшись в телефон. На столе не было ужина.
— Коля, ты не ел? — спросила она, снимая туфли.
— Не голоден.
— А дети?
— Артем заказал пиццу, Ира поест в столовой спорткомплекса наверное.
Она вздохнула, подошла к дивану, села рядом. Он не отодвинулся, но и не приблизился. Между ними лежала невидимая стена.
— У меня сегодня получилось, — начала она, пытаясь пробить эту стену. — Комиссия была в восторге. Кажется, мы получим тот грант.
— Молодец, — сказал он плоским, безжизненным тоном, не отрывая глаз от экрана телефона. На его губах мелькнула какая-то странная, кривая улыбочка. Он что-то печатал.
— Коля, ты меня слушаешь?
— А? Да, да, грант. Здорово.
Ее радость схлопнулась, как мыльный пузырь. Обида, острая и едкая, подкатила к горлу.
— Можно хотя бы на пять минут отложить телефон? Мы с тобой неделю нормально не разговаривали!
Он вздрогнул, наконец поднял на нее глаза. В них она увидела раздражение.
— О чем разговаривать, Лера? О твоих грантах? О моих сломанных серверах? Ты сама говоришь, что мои темы тебе неинтересны.
— Это неправда!
— Правда. Ты живешь в своем мире высоких материй. А я тут, в своем… — он махнул рукой вокруг, — в этом. И устал.
— От чего устал? От семьи? От меня? — голос ее задрожал.
Он снова посмотрел в телефон, его пальцы заработали быстрее. Он что-то срочно дописывал.
— Да от всего! — выкрикнул он, вскакивая с дивана. — Не приставай! У меня голова болит!
Он зашагал в спальню, хлопнул дверью. Лера осталась сидеть, оглушенная. В ее ушах звенело. Она опустила взгляд на диван, где он сидел. Там лежал его телефон. Он выпал из кармана.
Он никогда не забывал свой телефон. Никогда. Это была его третья рука. А сейчас… Он был так взвинчен, что не заметил.
Сердце Леры забилось с такой силой, что она почувствовала его в висках. Руки похолодели. Перед ней лежала черная пластиковая коробочка, хранящая в себе все его тайны. Все ответы. И она боялась этих ответов как огня.
Она взяла телефон. Он был теплым от его руки. Она нажала кнопку. Экран загорелся, запросил пароль. Она знала его пароль. Их день свадьбы. 130909. Она ввела его дрожащими пальцами.
Неверный пароль. Попыток осталось: 4.
Мир качнулся. Она не поверила. Ввела еще раз, медленнее.
Неверный пароль. Попыток осталось: 3.
Ледяная волна накрыла ее с головой. Он сменил пароль. Он. Который десять лет использовал одну и ту же комбинацию на всех своих устройствах. Он, который ненавидел что-то менять. Он сменил пароль.
Зачем?
Ответ был очевиден. Настолько очевиден, что от него перехватило дыхание.
Она положила телефон на место, как оплавленный кусок металла. Отшатнулась к противоположному краю дивана, обхватила себя руками. Ее трясло. Все пазлы, все странности последних месяцев — его отстраненность, вечные «усталости», взгляды в никуда, новый парфюм, раздражение, эти бесконечные смс — все сложилось в одну ужасную, чудовищную картинку.
Через какое-то мгновение Николай вышел из спальни и раздражённо поднял телефон с дивана. Лера продолжала сидеть неподвижно, не поднимая на него глаз. Время перестало для неё существовать. Она впала в какой то ступор, не в силах пошевелиться. В голове извергался вулкан, раскалёнными как лава мыслями.
Из спальни донёсся приглушенный звук его голоса. Он говорил по телефону. Тихо, ласково. Таким тоном он говорил с ней, Лерой, давным-давно.
Она вскочила, подбежала к двери, прижалась ухом. Нельзя. Это низко. Но она не могла остановиться.
— …да, я знаю, тяжело. Скоро, родная. Обещаю… Нет, не волнуйся… Она ничего не подозревает… Дети? Дети привыкнут… Они уже почти взрослые… Да, люблю. Крепко обнимаю. Спокойной ночи.
Лера отпрянула от двери, как от раскаленной плиты. В глазах потемнело. Она схватилась за косяк, чтобы не упасть. «Родная». «Люблю». «Она ничего не подозревает». «Дети привыкнут».
Каждое слово было ножом. Раненый зверь внутри нее завыл от боли. Она закусила губу до крови, чтобы не закричать. Проползла обратно в гостиную, упала на колени перед диваном, где минуту назад лежал этот проклятый телефон. Сухие, тяжелые рыдания сотрясали ее тело. Слез не было. Была только всепоглощающая, черная агония.
Она сидела так, неподвижно, потеряв ощущение времени. Пока не услышала, как открывается дверь спальни. Она мгновенно вскочила, отбежала к окну, сделала вид, что смотрит на город. Ее спина была прямая, лицо — каменное. Только ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы.
Он вышел, прошел мимо, даже не глядя на нее.
— Я пойду прогуляю. Воздуха не хватает.
Он сказал это в пространство. Не ей.
— Хорошо, — выдавила она, не оборачиваясь.
Дверь закрылась. Он ушел к ней. К той, которую «крепко обнимал». Наверное, прямо сейчас садится в машину и едет. Куда? Где она живет, эта «родная»? Как выглядит? Молодая? Красивая? Или просто… другая.
Лера медленно обернулась. Квартира, в которой они прожили всю жизнь, которую обустраивали с такой любовью, вдруг показалась ей чужим, враждебным пространством. Каждая вещь — их общая фотография на полке, подаренный ею плед, его любимое кресло — все кричало о лжи. Все было частью декораций в спектакле, который он разыгрывал, пока за кулисами строил новую жизнь.
Она подошла к фотографии на полке. Они на море, пять лет назад. Артем и Ирина маленькие, смешные. Он обнимает ее, она смеется, запрокинув голову. Они счастливы. Или ей только так казалось? Может, уже тогда, в его улыбке, была эта фальшь? Может, все эти годы он просто играл роль?
Она взяла рамку, сжала ее в руках так сильно, что стекло хрустнуло. Острая боль пронзила ладонь. Она разжала пальцы. На стекле и на фотографии остались капли крови. Ее крови. Как будто сама память теперь ранила ее физически.
Она осторожно, почти с нежностью, положила разбитую фотографию обратно на полку. Стекло треснуло прямо по их счастливым лицам. Очень символично.
Потом она пошла на кухню, взяла тряпку, вымыла пол, где стояла на коленях. Стерла все следы своего отчаяния. Как хороший солдат, зализывающий раны перед новым боем. Она не могла позволить себе распасться. Не сейчас. У нее были дети. Завтра — работа. Жизнь, черт побери, продолжалась. Даже если эта жизнь была адом.
Глава 3.
Следующие дни Лера прожила как в тумане. Она функционировала на автопилоте: работа, дети, дом. Но внутри нее работала холодная, безжалостная машина анализа. Она собирала данные. Как детектив, расследующий собственное убийство.
Она заметила, что он стал чаще стирать историю звонков. Что в машине пахнет чужими духами — сладкими, дешевыми. Что он завел новый мессенджер с глупым значком пингвина. Что он стал тщательнее бриться перед работой, хотя раньше за просто мог ходить неделями не бритый.
Она молчала. Гордость, огромная, неповоротливая, как айсберг, не позволяла ей устраивать сцены. Страх — что ее подозрения окажутся правдой — парализовал. А надежда… Жалкая, глупая надежда еще теплилась где-то в глубине: а вдруг это ошибка? Вдруг она все неправильно поняла? Вдруг у него действительно кризис, депрессия, а эта переписка — просто глупый флирт, который ничем не закончится?
Но надежда таяла с каждым днем, как весенний снег, обнажая черную, выжженную землю реальности.
Однажды вечером, проверяя почту на компьютере, она случайно нажала не на ту вкладку. Открылся интернет-магазин. Корзина. В ней — женское белье. Не ее размера. И не ее стиля. Ажурное, черное, откровенное. Цена — недельный заработок Николая.
Лера откинулась на стуле, чувствуя, как ее тошнит. Физически тошнит. Она побежала в ванную, упала перед унитазом, но рвоты не было. Только сухие, мучительные спазмы. Потом она сидела на холодном кафеле, прижавшись лбом к стене, и беззвучно кричала внутри себя. Кричала от боли, от унижения, от гнева.
Это было уже не просто подозрение. Это была улика. Материальная, осязаемая. Он выбирал белье для другой женщины. Планировал, мечтал о ней. Тратил на нее их общие деньги — ведь его зарплата шла в общий бюджет!
Она вышла из ванной, лицо было мокрым от слез, которых она сама не заметила. Он сидел в гостиной, смотрел футбол.
— Коля, — сказала она хрипло.
— М?
— У тебя… не было желания обновить мой… гардероб? — она едва выговорила.
Он обернулся, нахмурился.
— О чем ты?
— Ни о чем. Шучу, — она отвернулась, пошла на кухню. Руки тряслись так, что она не могла налить воду в стакан.
Он лгал. Он смотрел ей прямо в глаза и лгал. И она, как дура, еще надеялась.
Той же ночью, когда он заснул (спал, отвернувшись), она осторожно взяла его телефон со столика, и аккуратно, поднесла экран к его свисающей с кровати руке. Экран разблокировался он прикосновения его пальца. Сердце стучало, как молот. Казалось, что он сейчас проснется от этого стука. Но он спал. Лера со стучащими в висках молотами юркнула в туалет и закрылась.
Сидя на унитазе она не полезла сразу в мессенджер. Она пошла в галерею. И нашла. Фотографии. Не сразу, они были в одной из многих папок, которые она судорожно открывала и пролистывала.
Первая фотография: женские ноги в черных ажурных чулках. Не ее ноги.
Вторая: стол в кафе, две чашки кофе, женская рука с незнакомым браслетом лежит на его руке.
Третья: они. Николай и Она. Селфи. Он обнимает за плечи женщину лет сорока. Не красавицу. Милое, усталое лицо, светлые волосы, собранные в хвост. На ней простая кофта. Она смотрит в кадр с такой обожающей, беззащитной нежностью, что Лере стало физически больно. А он… Он смотрел на эту женщину так, как не смотрел на Леру уже много лет. С восхищением. С обладанием. С гордостью.
Ее звали, судя по подписи к фото, «Наташенька». «Мой самый лучший день», — написал он.
Потом Лера добралась и до его переписок. Он жаловался ей на Леру: «Она холодная, как айсберг», «Вечно на работе, детям справки нужны — она не может, потому что совещание», «Чувствую себя приложением к ее успеху».
Наталья жаловалась ему на свою жизнь: «Савелий ничего не понимает, живет в своем мире», «Дети — сплошная головная боль, от них нет покоя», «Только с тобой я чувствую себя живой».
Они строили планы: «Когда мы будем вместе…», «Я сниму студию, пока не продам квартиру», «Твои дети привыкнут, а мои… с ними будет сложнее, но мы справимся».
И тут Лера наткнулась на сообщение, которое выжгло ей душу дотла. Это писал Николай, неделю назад:
«Мои дети — хорошие, но шумные. Вечный гам. Особенно сын. И дочь — вылитая мать, такой же стержень. Иногда смотрю на них и не понимаю, откуда они взялись. Как будто не мои. А с тобой я чувствую покой. Ты — мой тихий причал. Я готов бросить все ради нашей тихой пристани».
«Гам». «Не мои». «Тихий причал».
Лера выронила телефон. Он упал на кафель с глухим стуком. Она схватилась за раковину, чтобы не рухнуть. В глазах потемнело, в ушах зазвенело. Она дышала, как рыба, выброшенная на берег. Казалось, сердце сейчас разорвется от боли.
Ее дети. Ее Артем с его блестящим умом и ранимой душой. Ее Ирина, маленькая воительница с чистым сердцем. Для него они — «гам». «Не его». А эта женщина, с ее «покоем» и «тихой пристанью» — его спасение.
Всю свою жизнь Лера строила на фундаменте семьи. Она работала не для себя, а для них. Для общего будущего. Она терпела его пассивность, его вечные сомнения, его страх перед переменами. Она тянула их лодку вперед, думая, что они — команда. А он… он просто ждал, когда появится другая лодка, поменьше, потише, в которую он сможет пересесть, спокойно перерезав канаты, связывающие его с прежней жизнью.
И самое страшное — он был готов бросить не только ее. Но и детей. Свою плоть и кровь. Ради этого «тихого причала».
Злоба, черная, всепоглощающая, поднялась в ней, смешавшись с болью. Она хотела разбить что-нибудь. Взорвать этот дом к чертям. Войти в спальню и вцепиться ему в лицо ногтями. Выцарапать ему глаза за каждое предательское слово.
Но она не сделала этого. Она не была истеричкой. Она была Лерой. Валерией Викторовной. Заместителем начальника управления. Она умела держать удар.
Она подняла телефон, стерла следы своего вторжения, и вернувшить в спальню положила его на место. Потом осторожно легла рядом с ним. Лежала без сна, глядя в потолок, а рядом храпел человек, который за несколько часов до этого писал другой женщине, что ее дети — обуза.
Утром она встала, как обычно. Сделала завтрак. Разбудила детей. Говорила с ними спокойным, ровным голосом. Когда вышел Николай, она посмотрела ему прямо в глаза. Взгляд ее был пустым, как прозрачный лед. Он смутился, потупился.
— Что-то случилось? — спросил он, наливая кофе.
— Все в порядке, — ответила она. — Абсолютно.
И это была самая страшная ложь из всех, что она когда-либо говорила. Потому что внутри нее больше ничего не было. Только холод. И тихая, беззвучная ярость, копившаяся для будущей расплаты.
Глава 4.
На следующий день после ночной находки Лера отправила детей в школу, села в машину и просто поехала. Куда — не знала. Руки на руле дрожали. В голове гудело одно слово: «гам». Он назвал их гамом. Ее детей. Живых, любимых, дышащих.
Она свернула в парк, нашла пустую лавочку у замерзшего пруда. Садиться на нее было холодно, но она не чувствовала этого холода. Внутри горело. Горел стыд за то, что позволила так с собой обращаться. Горела ярость за детей. Горела отчаянная, бессильная боль за себя — за ту Леру, которая верила, что ее брак — крепость.
Она достала телефон. Набрала номер своей сестры Лены. Пальцы плохо слушались.
— Лен… — она услышала свой собственный голос, сдавленный, чужой.
— Лерка? Что случилось? Ты плачешь?
— Он… Он меняет пароль. Он пишет другой… Он купил ей белье, Лен. Нашей общей картой.
На другом конце провода наступила мертвая тишина. Потом тихий, протяжный выдох.
— Ох… скотина. Ты уверена?
— Я видела. Фотографии. Он пишет… — голос Леры снова сорвался, — пишет, что наши дети — гам. Что они «не его».
— Что?! — в трубке что-то грохнуло, будто Лена вскочила и задела стул. — Да я ему… Да как он смеет! Где ты? Я сейчас приеду!
— Нет, не надо. Я в парке. Мне нужно… мне нужно подумать.
— Думать? О чем тут думать?! Вышвырни его, подлюгу! И квартиру не отдавай, это же твой вклад! Ты ремонт там делала!
— Она его, Лен. Родительская. И дети… — Лера закусила губу. — Как я им скажу? Артем его боготворил. Для Иры он — образец мужчины. Как я разрушу их мир?
— А он что делает? Он уже разрушил! — крикнула Лена. — Ты думаешь, они не чувствуют? Они все чувствуют, Лера! Они не слепые!
Лера знала, что сестра права. Артем ушел в себя. Ирина стала агрессивной на тренировках. Они чувствовали этот холод, эту ложь.
— Я не знаю, что делать, — прошептала Лера, и это признание было горше всех слез.
— Слушай, поезжай ко мне. С детьми. На недельку. Отдышишься. Потом решишь. У меня место есть. Максим в командировке, нам с Сашкой только веселее будет.
Лера кивнула, как будто сестра увидит её кивок на том конце телефона.
— Хорошо. Спасибо.
Она вернулась домой поздно. Николай был уже там. Сидел за компьютером, играл в какую-то стрелялку. На столе — пустая коробка от пиццы.
— Где была? — бросил он через плечо.
— У Лены.
— Опять. Ты там живешь что ли?
Она вся насторожилась. Он никогда не ревновал ее к сестре. Это было что-то новое. Проецирование своей вины? Или просто раздражение от того, что она вышла из-под контроля?
— Да, — резко ответила она. — Может, и перееду. Тебе же будет спокойнее. Тихий причал.
Она произнесла эти слова, смотря ему прямо в спину. Он замер. Пальцы на клавиатуре остановились. Медленно, как робот, повернулся на стуле. Лицо было маской ужаса.
— Что… что ты сказала?
— Я сказала, — Лера сделала шаг вперед, и голос ее зазвучал низко, опасно, — что ты найдешь свой тихий причал. С Наташенькой. Той, для которой ты купил черное кружево за три тысячи. На наши деньги.
Цвет сбежал с его лица, оставив землистую желтизну. Он вскочил, стул с грохотом упал назад.
— Ты… ты лазила в мой телефон?!
— Я не лазила. Ты сам его оставил. А я подобрала. И заглянула в ту дверь, которую ты открыл. И увидела там такое дерьмо, Коля, от которого меня до сих пор тошнит.
Он стоял, тяжело дыша, сжав кулаки. В его глазах мелькали страх, ярость, стыд.
— Это не то, что ты думаешь! — выкрикнул он. — Это просто… она несчастная! У нее муж — чурбан, дети больные! Я просто поддерживал!
— В постели поддерживал? — холодно спросила Лера. — Финансово поддерживал, покупая белье? Планируя с ней будущее, поддерживал? Называя моих детей шумным сбродом — это тоже поддержка?!
Он попятился, будто от удара.
— Я… я не это имел в виду…
— Ты написал это! Черным по белому! «Гам». «Не мои». Я читала, Николай. Я все прочитала.
Наступила тишина. Густая, звенящая. Он смотрел на нее, и она видела, как в его голове крутятся оправдания, и все они разбиваются о каменное выражение ее лица.
— Ладно, — сказал он наконец, и его голос стал грубым, наглым. Это была защита загнанного в угол зверя. — Ладно, увидела. И что? Ты думаешь, я один виноват? Ты сама довела! Ты — железная леди! Ты никогда не нуждалась во мне! Ни в чем! Дом, деньги, дети — все ты! А я? Я был просто мебелью! Она… она нуждается. Она видит во мне мужчину!
Каждое слово било по открытой ране. Лера слушала, и внутри что-то рвалось на части. Он обвинял ее в том, что она… сильная. В том, что она обеспечивала семью. В том, что не делала из себя беспомощную дурочку, чтобы потешить его мужское эго.
— Значит, если бы я была слабой, несчастной, с больными детьми, ты бы меня любил? — спросила она, и ее голос был тихим, почти бесстрастным.
— Не знаю! — крикнул он. — Может, и да! С тобой невозможно! Ты все контролируешь! Даже сейчас ты стоишь и смотришь на меня, как судья! Ты никогда не плачешь, не умоляешь! Ты даже предательство принимаешь, как отчет о проделанной работе!
Это было так несправедливо, так жестоко, что у Леры перехватило дыхание. Она хотела закричать, что внутри она разорвана. Что каждую ночь она плачет в подушку. Что она умоляла его взглядами, прикосновениями, тишиной — вернись, оглянись, посмотри на нас. Но ее гордость, ее воспитание, весь ее характер не позволяли ей валяться в ногах и выпрашивать любовь.
— Я не буду умолять, — сказала она четко. — У меня есть достоинство. И у меня есть дети, которых ты оскорбил. Я подаю на развод.
Он засмеялся. Резко, истерично.
— Подавай! Только квартиру не жди. Она моя. Уезжай к своей сестре в деревню. Там тебе и место.
Лера почувствовала, как земля уходит из-под ног. Он не просто изменил. Он стал жестоким. Чужим.
— Дети? — только и смогла выдавить она.
— Дети могут остаться со мной, — бросил он, но взгляд его был бегающим. Он не хотел детей. Он хотел их использовать как козырную карту, как способ ее сломать. — Они мои тоже. Половина.
— Ты хочешь оставить их здесь? С тобой? — в голосе Леры прозвучало неверие. — Когда ты называешь их обузой? Когда у тебя уже есть новая «тихая пристань»?
— Я передумал! — запальчиво сказал он. — Я их отец! И квартира моя! Так что решай: либо ты уезжаешь одна, либо с детьми, но тогда ищи, где жить. Выбор за тобой.
Это был ультиматум. Подлый, циничный, расчетливый. Он знал, что она не оставит детей. И знал, что у нее нет прав на эту квартиру. Он ставил ее в безвыходное положение: либо унижение и жизнь на его условиях, либо изгнание.
Лера посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом. Она видела в этом человеке того мальчика, которого полюбила. Того мужчину, который дрожал от счастья, держа на руках новорожденного Артема. И она не находила в нем ничего родного. Только пустоту, прикрытую злобой и трусостью.
— Хорошо, — сказала она. — Мы уедем.
И, повернувшись, она пошла в комнату к детям. Ей нужно было сказать им самое страшное в их жизни. Что их отец выбрал не их. Что их дом больше не их дом. Что их мир закончился.
Глава 5.
Она собрала их в гостиной. Артем, чувствуя недоброе, нервно щелкал механической ручкой. Ирина сидела прямо, положив руки на колени, как на уроке. Но глаза у обоих были большие, испуганные.
— Дети, — начала Лера, и голос ее дрогнул. Она сжала руки в кулаки, ногти впились в ладони. Боль помогла собраться. — Папа и я… Мы больше не можем жить вместе. Мы расходимся.
Тишина. Артем перестал щелкать ручкой. Ирина не моргнула.
— Это… из-за той тётки? — тихо спросил Артем. — Из-за Наташи?
Лера ахнула.
— Ты… откуда знаешь?
— Я не слепой, мам. Он вечно с ней в телефоне. И… я видел их смс на его компьютере, когда он забыл выйти. Месяц назад.
Месяц. Целый месяц ее сын носил это в себе. Леру затрясло от новой волны гнева. Николай не только предал их, он заставил их сына стать невольным свидетелем этого предательства.
— Почему ты не сказал? — прошептала она.
— Я думал… я думал, это пройдет. Что он одумается, — голос Артема срывался. Он смотрел в пол, а по его щекам катились редкие, тяжелые слезы тринадцатилетнего подростка, который уже не верит в чудеса. — А он… он писал ей, что я ленивый. Что я сижу в компе, как овощ. Он так и написал: «Сын — овощ».
Лера вскочила, обняла его. Он сопротивлялся, пытаясь сохранить маску крутости, но потом обмяк и разрыдался у нее на плече, как маленький.
— Он сволочь, — сквозь рыдания выдавил Артем. — Я его ненавижу.
— Не ненавидь, — автоматически сказала Лера, гладя его по спине. — Он твой отец.
— Отец не делает так! — закричал Артем, отстраняясь. Его лицо было красным, искаженным болью. — Отец не называет своего сына овощем за его спиной! Отец не пишет другой бабе, что его дети — гам!
Ирина сидела все так же прямо. Но по ее щекам тоже текли слезы. Бесшумные, непрерывные.
— Ира, — обратилась к ней Лера.
— Он и про меня так же думает? — спросила девочка тоненьким голоском. — Что я вылитая ты? Что я… со стержнем?
Лера закрыла глаза. Ей хотелось умереть. Прямо сейчас. Чтобы не видеть этой боли в глазах своих детей.
— Он не думает так, доченька. Он… он запутался. Он говорит глупости.
— Но он сказал, — настаивала Ирина с пугающей для ее лет логикой. — Значит, думал. А раз думал… значит, это правда где-то в нем. Мам, а мы… мы ему мешаем?
Этот вопрос был последней каплей. Лера опустилась перед дочерью на колени, взяла ее маленькие, сильные, мозолистые от груши руки в свои.
— Нет. Никогда. Вы — самое лучшее, что есть в моей жизни. Вы — смысл. Вы — свет. Он… он просто потерял свой свет. И это его вина. Только его. Вы не виноваты. Никогда не думайте так.
— Тогда почему мы должны уезжать? — спросил Артем. — Это наша квартира тоже!
— По закону — нет. Она папина. И он хочет, чтобы мы уехали.
— Чтобы она тут жила? — в голосе Ирины зазвучала первая, хрупкая нотка ненависти.
— Не знаю. Наверное.
— Я не хочу уезжать, — тихо сказала Ирина. — Здесь моя школа. Мой клуб. Антон… — она запнулась, покраснела. — То есть, друзья.
Артем мрачно смотрел в пол.
— Я поеду, — сказал он. — Я не могу тут оставаться. Воздух воняет его ложью. Но, мам… — он поднял на нее глаза, полные взрослой решимости, — мы с тобой. Всегда. Я тебя не брошу.
Лера снова обняла их обоих, и они сидели, прижавшись друг к другу, три островка в бушующем океане чужого предательства. Они плакали. Все трое. Даже Лера наконец разрешила себе те слезы, которые копились месяцами. Горькие, соленые, очищающие.
В дверях гостиной стоял Николай. Он слышал все. Его лицо было серым. В руке он сжимал свой телефон. Он видел, как рыдает его сын, как плачет его дочь, как сломлена его жена. И в его глазах не было раскаяния. Был страх. Страх перед последствиями. Страх перед их ненавистью. И что-то еще… досада. Досада, что его так легко раскусили. Что его «тихий причал» обернулся таким громким скандалом.
Он не сказал ни слова. Просто развернулся и ушел в спальню. Хлопнул дверью. Отгородился от их горя, как от неприятной помехи.
И в этот момент Лера поняла окончательно. Не было никакого кризиса. Не было депрессии. Был просто слабый, эгоистичный человек, который, испугавшись своей незначительности на фоне ее успеха, нашел того, кто сделает его «героем» в своих глазах. И был готов ради этого призрака сжечь все, что у него было. Или, вернее, все, что было у них.
Она поднялась, утерла детям слезы, потом свои.
— Собирайте самое необходимое. Одежду, учебники, ноутбуки. Завтра после школы поедем к тете Лене. На время.
— А потом? — спросил Артем.
— Потом… — Лера посмотрела в сторону спальни, откуда доносился приглушенный звук телевизора. Он смотрел футбол. Пока его семья разваливалась, он смотрел футбол. — Потом видно будет. Но я обещаю вам одно: мы будем вместе. И у нас все будет хорошо. Я сделаю для этого все.
Она сказала это с такой железной уверенностью, что дети на мгновение поверили. Потому что им больше не на кого было надеяться. Только на нее. На свою сильную, несгибаемую маму, которая теперь должна была стать для них и мамой, и папой, и крепостью, и пристанью. Одновременно.
А в спальне Николай, приглушив звук телевизора, набирал сообщение: «Наташ, все пропало. Она все знает. Выгоняет меня. Дети на ее стороне. Я не знаю, что делать. Ты моя единственная надежда. Скажи, что мы будем вместе. Скажи, что ты не бросишь меня».
Он ждал ответа, сжимая телефон в потных ладонях, как тонущий — соломинку. Его «тихий причал» сейчас решал его судьбу. И от этого решения зависело, останется ли он в итоге совсем один, или его приютят из жалости.
Глава 6.
Упаковывали вещи в гробовой тишине. Только шуршал скотч, щелкали замки чемоданов. Николай ушел рано утром, сказав, что будет ночевать у друга. Он не смог смотреть им в глаза. Его трусость была последним подарком — он избавил их от мучительной сцены прощания, оставив лишь ощущение пустоты и горького осадка.
Артем методично, с каменным лицом, упаковывал свой мир: системный блок, три монитора, коллекцию графических романов, любимую клавиатуру с синими кликами. Он откручивал винты, отсоединял провода с руками опытного хирурга, оперирующего собственное прошлое. Каждый отключенный кабель был разрывом связи с жизнью, которую он знал.
— Мам, а зачем мне это всё теперь? — спросил он вдруг, держа в руках дорогой, сертифицированный кабель для виртуальной реальности, подарок от отца на прошлый день рождения. — Он же говорил, что это будущее. Будущее инженерии. Будущее, в котором мы…
Он не договорил. По его сжатым челюстям Лера видела, как боль снова накатывает волной.
— Это всё ещё будущее, Тёма, — сказала она мягко, складывая его футболки. — Твое. Не его.
— Он купил это с премии, которую получил за мой проект, помнишь? Я ему помогал с кодом. Он сказал: «Мы команда». — Артем швырнул кабель в коробку с такой силой, что пластик треснул. — Команда. Ага. Как же.
Ирина упаковывала свои награды. Кубки, медали, дипломы по карате. Она протирала каждую хрустальную граню, каждый золотистый диск тряпочкой, будто это были священные реликвии.
— Вот за первое место на городских. Папа тогда купил мне то самое, белое кимоно, с вышивкой. Говорил, я — его чемпионка. — Голос ее дрогнул. Она крепко сжала кубок в руках, и Лера боялась, что хрусталь вот-вот лопнет. — А теперь я для него просто «стержень». Как утюг. Тяжелый и неудобный.
— Ира, не надо так.
— А как надо, мама? — девочка подняла на мать глаза, полые от боли. — Как надо думать о человеке, который был твоим героем, а оказался… этим?
Лера не нашлась что ответить. Она сама искала ответ на этот вопрос.
К вечеру квартира, некогда полная жизни, превратилась в лабиринт из коробок и чемоданов. Пустые полки зияли, как вырванные зубы. На полу остались следы от мебели, светлые островки на потертом линолиуме — призраки их прежней жизни.
Лера обошла все комнаты, выключая свет. В спальне она остановилась перед их большой кроватью. Вспомнила, как они выбирали ее вместе, смеясь, пробуя прыгать на матрасе в магазине. Как он потом носил ее на руках через порог этой комнаты в день новоселья. Теперь на его тумбочке не было ничего. Даже фотографии. Он очистил свое пространство бестрепетно, как стирают ненужный файл.
Последним она выключила свет на кухне. Сердце сжалось при виде его кружки, одиноко стоявшей в сушилке. «World’s Okayest Dad». Она взяла ее, поднесла к урне, но рука не повиновалась. Не сейчас. Не здесь. Она поставила кружку обратно, и вышла.
Глава 7.
Автобус трясся по разбитой дороге. Дети молча смотрели в окна. Артем уткнулся в наушники, но Лера видела, как он бессмысленно тыкает в экран смартфона, не включая его. Ирина прижимала к груди коробку с самым ценным кубком. Лера держала на коленях тяжелую сумку с документами. Документами их рухнувшей жизни.
Лена встретила их на крыльце родительского дома. Не обняла сразу, а просто открыла объятия, и они все трое, как подбитые птицы, приникли к ее груди, широкой и мягкой, пропахшей пирогами и детским кремом (ее годовалый Сашка спал в доме).
— Заходите, родные мои. Все будет хорошо. Все наладится, — приговаривала Лена, и в ее голосе была такая простая, бесхитростная вера, что Лере на мгновение захотелось ей поверить.
Дом встретил их знакомым запахом. Всё здесь напоминало Лере о её детстве, о их родителях. Она родилась и выросла в этом доме, а выйдя за Николая замуж, уехала в город. А старшая сестра её , Лена, после смерти родителей, с мужем привела дом в порядок, и осталась тут жить. Для Леры это был уже не просто дом детства. Это было убежище. Комнаты казались меньше, потолки — ниже. Максим, муж Лены, молчаливый и крепкий, как дубовый пень, помог внести чемоданы, кивнул Лере: «Держись». Больше ничего не сказал. Но в его простых глазах читалось понимание и тихая, мужская солидарность с ее горем. Он не лез с расспросами, не сыпал советами. Он просто был опорой — молчаливой и надежной.
Лера устроила детей в своей бывшей комнате, где стояли две узкие кровати. Артем сразу же начал настраивать свою технику, пытаясь восстановить хоть частицу своего цифрового мира. Ирина молча разложила кубки на комоде, выстроив их в безупречный ряд.
Вечером, уложив Сашку, Лена налила им обеим по рюмке домашней настойки.
— Выпей. Прошамань.
— Не хочу, — отмахнулась Лера.
— Не для хотения. Для нервов. Выпей.
Лера выпила. Жгучая жидкость обожгла горло, слезы брызнули из глаз. Но внутренний лед не таял.
— Рассказывай всё, — сказала Лена. — С начала и до конца.
И Лера рассказала. Всё. Про пароль, про белье, про фотографии, про «гам» и «тихий причал». Голос ее сначала дрожал, потом стал монотонным, как у диктора, зачитывающего сводку катастроф. Лена слушала, не перебивая, лишь лицо ее становилось все суровее, а в глазах закипала ярость.
— Так… значит, эта тварь… — Лена с силой поставила рюмку на стол. — Не только изменил, но и детей твоих… Ты знаешь, что я ему сделаю, если он сюда сунется?
— Лен, не надо. Оно того не стоит.
— Для меня стоит! Моего племянника, моего племяша обозвал… — Лена не смогла даже повторить это слово. — Я его… я его…
— Ты ему ничего не сделаешь. Потому что я сама разберусь. Но не сейчас. Сейчас… мне надо просто выжить. Им — надо выжить.
Лена посмотрела на сестру, и ее гнев сменился острой, щемящей жалостью.
— Бедная ты моя. Сильная такая снаружи, а внутри… Как дети?
— Разбиты. Артем злится, Ирина замыкается. Им здесь… они будут тут чужими, Лен. Школа в городе, секции…
— У нас тут школа есть, не боись. И секция карате в соседнем поселке. Тренер — мужик суровый, но золотые руки. Устроим. Главное — чтоб ты на ногах держалась. Работа?
— Буду ездить. Автобус ходит.
— Каждый день по часу туда-обратно?
— А что делать? — в голосе Леры впервые прорвалась беспомощность. — Кредит на машиу мы брали вместе, она теперь, наверное, тоже «его». А на съем квартиры в городе… с моей зарплатой можно, но тогда на детей, на все прочее… Я не потяну. Здесь хоть крыша над головой бесплатно.
Лена вздохнула, потянулась, обняла сестру за плечи.
— Живи. Сколько надо. Мы с Максимом справимся. Вы нас не потесните. Можешь даже нашу машину взять, чтобы по автобусам не толкаться. Макс впишет тебя в страховку.
Эта простая, бытовая забота растопила в Лере что-то. Она снова расплакалась, тихо, без рыданий, а Лена просто гладила ее по голове, как в детстве, когда та разбивала коленки.
Глава 8.
Прошла неделя. Лера вошла в режим выживания. Подъем в шесть, быстрый кофе, за руль старенькой максимовой «Гранты», работа, обратный путь. На работе она была идеальна — холодна, собранна, эффективна. Ее коллеги заметили новую, стальную грань в ней и предпочитали не лезть. Дома, в деревне, она пыталась быть матерью. Но силы были на исходе. Она видела, как Артем дни напролет сидит за ноутбуком, общаясь только в каких-то чатах с никами. Как Ирина уходит на целый день в спортзал в соседнем поселке и возвращается с синяками и молчаливой яростью в глазах.
Однажды, возвращаясь с работы поздно вечером, она получила звонок с незнакомого номера.
— Алло?
— Валерия Викторовна? Это… Савелий. Муж Натальи.
Голос был грубым, надтреснутым, будто его владелец не спал несколько суток.
Лера замерла, остановив машину, на темной дороге, ведущей к дому. В ушах зазвенело.
— Откуда вы взяли мой номер?
— У Натальи в телефоне… в переписке с вашим… — он с трудом выговорил. — Мне нужно поговорить. Лично. Ради Бога.
В его голосе была такая бездна отчаяния, что отказать было невозможно. Они договорились встретиться на следующий день в кафе в городе.
Савелий пришел раньше. Сидел за столиком в углу, сгорбившись, крутил в могучих, пальцах салфетку. Увидев Леру, он встал, кивнул. Был он высоким, широкоплечим, но вся его мощь казалась призрачной, сдутой изнутри. Лицо — изможденное, с глубокими складками у рта.
— Спасибо, что пришли, — начал он, когда Лера села. Он говорил тихо, путано. — Я… я не знаю, с чего начать. Она ушла. Наталья. Собрала вещи и ушла вчера. К вашему мужу, наверное. Оставила записку. «Прости. Я больше не могу. Ищи няню для детей».
Лера слушала, и ледяная волна прокатилась по ее спине. Значит, они не остановились. Его «тихий причал» стал реальностью.
— Дети… — прошептала она.
— Дети дома. Миша… он почти не видит. Он не понимает, куда мама ушла. Все время плачет, зовет ее. Лиза… Лиза вообще перестала реагировать. Сидит в углу своей комнаты, обняв колени, и качается. У них у обоих инвалидность... а она... она нас бросила. Я… я не знаю, что делать. Я работаю удаленно, но я не могу… я не могу одновременно и работать, и быть сиделкой, и психологом! — его голос сорвался на крик, и несколько посетителей обернулись. Он сжал кулаки, сглотнул. — Простите. Я не сплю.
Лера смотрела на этого огромного, сломленного мужчину, и ей казалось, что она видит свое отражение в кривом зеркале. Та же боль, то же предательство, те же брошенные дети. Только его дети были уязвимее во сто крат.
— Почему вы пришли ко мне? — спросила она тихо.
— Потому что вы единственная, кто поймет! — в его глазах вспыхнул огонек отчаянной надежды. — Вы же тоже прошли через это! Ваш муж… он уговорил ее! Он обещал ей рай! А что теперь? Мои дети без матери! А ваши? Они теперь счастливы? Наташа сказала, что заберёт детей, когда устроится. А ваш... ваш муж будет им хорошим отцом если своих детей бросил?
Голос Савелия дрожал и запинался.
Каждое слово било в цель. Лера вспомнила холодные глаза Николая, когда он говорил «дети могут остаться». Вспомнила, как он называл Артема «овощем». Нет, он не будет хорошим отцом ничьим детям. Он хотел тишины. Покоя. А дети, особенно особенные дети, — это вечный крик души, вечное напряжение.
— Он не будет, — честно сказала Лера. — Он не потянет. Он сбежал от ответственности, а не к ней.
Савелий схватился за голову.
— Тогда зачем?! Зачем ей это было нужно? Зачем рушить две семьи? Ради чего?!
Лера не знала ответа. Может, ради иллюзии, что где-то там, с другим человеком, жизнь станет проще и светлее. Иллюзии, за которую теперь платили они все.
— Я не могу вам помочь, Савелий, — сказала она, и это было мучительно тяжело. — Я сама на дне. У меня свои дети, которых нужно как-то вытаскивать из этой трясины. Я могу только посоветовать… обратиться к соцслужбам. Возможно, им положена помощь, няня…
— Соцслужбы! — он горько усмехнулся. — Они уже были. Протоколы, бумаги… А толку? Матери детям не вернут. Лизе нужна не няня, ей нужна мать! Ее единственный проводник в этот мир!
Он замолчал, уставившись в свою чашку с недопитым кофе. Потом поднял на Леру глаза, в которых стояли слезы.
— Я к ее матери поеду. Больше не к кому. Может, та образумит. Хотя… кто ее знает.
Они расплатились, вышли вместе. На прощанье Савелий неловко протянул руку.
— Простите, что впутал вас в это. Просто… тяжело. Один.
— Я понимаю, — кивнула Лера. И она действительно понимала. Как никто другой.
Она ехала обратно в деревню, глядя на темную дорогу и пролетающие на встречу фары, думая о Наталье. О той самой женщине с усталыми глазами на фотографии. Она представила ее сейчас — в студии, которую снял Николай для встречь с ней, в том самом черном белье. Счастлива ли она? Или ее тоже уже гложет страх и сомнения? Бросить своих, таких уязвимых детей… Что должно было твориться в душе у женщины, чтобы решиться на это? Лера не находила оправданий. Только пустоту.
Дома ее ждал Артем с перекошенным от гнева лицом.
— Мам, он звонил.
Лера застыла в дверях.
— Кто?
— Отец. Хотел поговорить с тобой. Я сказал, что тебя нет. Он спросил, как мы. Я сказал: «Живем. Без тебя лучше». Он… он начал оправдываться. Говорить, что он все осознал, что это была ошибка. Что он скучает.
В груди у Леры что-то екнуло. Старая, глупая надежда? Нет. Страх. Страх, что он вернется, и ей снова придется принимать решения, ломать только-только начавшую формироваться новую жизнь.
— Что ты ему сказал?
— Я сказал, что нам его «осознание» как дохлой кобыле под хвост. И бросил трубку.
— Артем! — Лера автоматически сделала ему замечание за грубость, но в душе она… одобряла. Гордилась его ясной, недетской позицией.
— Что «Артем»? — сын выпрямился во весь свой высокий не по годам рост. — Он предатель. Он не имеет права звонить. Не имеет права скучать. Пусть скучает по своей Наташеньке. А мы… мы без него справимся.
Он сказал это с такой уверенностью, но Лера видела, как дрожит его подбородок. Как ему больно. Как он сам себя убеждает в этих правильных словах.
Той ночью Лера долго не могла уснуть. Она смотрела на потолок, слушала, как за стеной ворочается Артем, как тихо вздыхает во сне Ирина. И думала о двух сломленных мужьях — Савелии и Николае. О двух брошенных детях — Мише и Лизе. О своих детях. И о той женщине, которая, бросив все, возможно, уже поняла, что сбежала из одной тюрьмы — в другую. Только стены в новой тюрьме будут окрашены в цвет вины и раскаяния, и это, пожалуй, самые прочные стены на свете.
Глава 9.
Через два дня Савелий позвонил снова. Голос его звучал чуть живее, но все так же устало.
— Я съездил. К теще. К Нине Степановне.
— И?
— Она… она гроза. Настоящая буря в юбке. Выслушала меня, не перебивая. Побледнела вся. Потом сказала одно: «Сиди с детьми. Я сама».
Он помолчал.
— Она приехала к нам. Забрала Мишу и Лизу к себе. Сказала Наталье по телефону: «Или ты завтра же возвращаешься к детям и мужу, или ты для меня больше не дочь. И детям своим ты тоже не мать». И бросила трубку.
Лера представила эту сцену. Суровую старую женщину, диктующую условия. И Наталью на другом конце провода, в своей новой «свободе».
— И что Наталья?
— Не знаю. Молчит. Но дети… дети у бабушки. Миша успокоился немного. Лиза… Лиза хоть воду стала пить. Бабушка с ней по-старинке: строго, но справедливо. Кажется, Лиза ее… слушается.
В его голосе прозвучала слабая надежда.
— Нина Степановна сказала, — продолжал он, — что если Наталья не одумается, она подаст в суд, чтобы ограничить ее в родительских правах. Как мать-отказницу. Сказала, что позора не потерпит. Ни перед людьми, ни перед Богом.
Лера вздрогнула. Жестко. Но, возможно, только такой ультиматум и мог подействовать на человека, потерявшего берега.
— Дай Бог, чтобы подействовало, — искренне сказала она.
— Дай Бог, — эхом отозвался Савелий. — А как у вас?
— Выживаем.
— Держитесь, Валерия Викторовна. Вы — сильная. Если держитесь вы, то уж мне, сам Бог велел.
Он положил трубку. Лера осталась со своим телефоном в руке, чувствуя странную связь с этим чужим, несчастным человеком. Они были связаны теперь невидимой нитью общего горя. И, возможно, это понимание давало какую-то опору. Ты не один. Там, в другом конце города, кто-то тонет в том же море лжи и боли, и тоже пытается выплыть, цепляясь за обломки своей прежней жизни.
Глава 10.
Он приехал в воскресенье. Без предупреждения. Лера, в стареньком халате, копала картошку на огороде у Лены, когда услышала звук знакомого мотора. Сердце упало в пятки. Она выпрямилась, увидела его машину у калитки.
Николай вышел. Выглядел он… потертым. Без своей обычной аккуратности. Джинсы мятые, куртка не стираная Лицо осунувшееся, с синевой под глазами. Он нес клетчатый пакет из супермаркета.
— Лера, — сказал он, остановившись в десяти шагах. — Можно поговорить?
Максим, готовящий корм для поросят у сарая, насторожился, но не двинулся с места, наблюдая, как сторожевой пес.
— О чем? — спросила Лера, не двигаясь с места. В руках у нее была тяпка, и она бессознательно сжала рукоять крепче.
— Я… я привез детям гостинцев. Шоколад, соки… — он поднял пакет.
— У Лены холодильник ломится. Не надо.
Он опустил пакет, поставил на землю.
— Лер, пожалуйста. Давай поговорим. Как взрослые люди.
— Взрослый человек не пишет о своих детях, что они — гам. Взрослый человек не сбегает от проблем в другую постель.
Он поморщился, как от удара.
— Я знаю. Я был сволочью. Идиотом. Я… я все осознал. Она… Наталья… она передумала. Вернулась к мужу, к детям.
Лера почувствовала, как в груди что-то обрывается. Значит, давление матери подействовало. Значит, его «тихий причал» оказался миражом. И теперь он здесь. Потому что ему некуда больше идти.
— И что? — холодно спросила она. — Твой причал затопило приливом? И ты приплыл к старому, заброшенному пирсу?
— Не надо так, — он пробормотал, глядя себе под ноги. — Я виноват. Я признаю. У меня был кризис. Бес попутал. Она меня запутала, воспользовалась моей слабостью… Я люблю вас. Только вас. Прости.
Он говорил эти заученные, жалкие фразы, и в его глазах не было того огня, той решимости, что были, когда он кричал о своей «настоящей любви». Была только усталость и страх одиночества.
— Ты не любишь нас, Коля. Ты испугался, что останешься один. Что твой побег к свободе обернулся пустотой. Вот и все.
— Нет! Это неправда! Я скучал по вам каждый день! Наш дом без вас умерает! Мне нужны мои дети! — голос его сорвался. Он сделал шаг вперед, но Лера не отступила.
— Не подходи.
Он замер.
— Лера, давай попробуем заново. Ради детей. Они без отца… Им тяжело. Тебе одной тянуть… Я буду другим. Клянусь. Я уволился с той работы, чтобы не видеть ее. Ищу новую. Я все исправлю. Мы вернемся в квартиру. Все будет как прежде.
«Как прежде». Эти слова прозвучали как приговор. Как прежде? С его ложью? С его презрением? С его мыслями о том, что они — обуза?
— Нет, — сказала она четко и ясно. — Никогда. Ты сжег мосты, Николай. До тла. Возврата нет.
— Но квартира! — его голос звучал жалко — Вы не можете вечно здесь жить! Детям нужна нормальная жизнь, школа!
— Мы как-нибудь справимся. Без тебя.
В этот момент из дома вышла Ирина. Увидев отца, она остолбенела на крыльце. Лицо ее побагровело
— Папа, — сказала она ровно.
— Ирочка, доченька! — Николай бросился к ней, но Ирина сделала шаг назад. Он остановился в растерянности.
— Доченька моя любимая, — прошептал он умоляюще. — Я люблю тебя. Я всех вас люблю. Я без вас жить не могу. Я умру без вас.
У Ирины на глазах проступили слёзы. Она бросилась к отцу на шею и зарыдала.
— Я тоже очень сильно люблю тебя пап, — еле выговорила она сквозь всхлипывания и рыдания. — Я скучаю по тебе. Я хочу, чтобы у нас было всё как прежде, чтобы вы с мамой любили друг друга и никогда не предавали.
Одиннадцатилетний ребёнок говорил так, что у Леры защимило сердце. Она смотрела на рыдающую дочь и Николая, который тоже не мог сдержать слёз . Он целовал её и гладил по волосам.
На крыльцо вышел Артем. Он снял наушники и повесив их на шею наблюдал за происходящим.
— Нагулялся?! — как бы в никуда фыркнул он.
Николай поднял на него глаза.
— Ну зачем ты так сынок?
— А что ты хочешь, чтобы я тебе сказал?
— Ничего не говори Тём... просто прости меня дурака.
— Вот так вот просто взять и простить?
— Я люблю тебя сынок.
— Так и я тебя люблю . И я тебя не предавал. Ты нас предал.
Ирина рыдающая в грудь отца зашлась новой волной истерики. Лера подбежала к ней и обняла сзади пытаясь успокоить.
— Мамочка, пожалуйста, прости папу... я умоляю тебя. Сквозь истерику, заикаясь выговорила Ира, не отлепляясь от отца.
Лера прижалась к дочери и тоже зарыдала.
Николай приобнял жену за плели.
— Что же ты натворил Коля, — обливаясь слезами произнесла Лера, не убирая его руку со своих плеч.
К ним подошёл Артем, и борясь с подступившему к горлу комом, обнял мать и сестру.
Николай сполз вниз и встал на колени. Его не бритое лицо было мокрым и от этого блестело.
— Простите меня родненькие мои.
Ирина сползла на колени вслед за отцом, не имея сил успокоится.
Лера и Артём по инерции сделали тоже, не отпуская объятий.
— Если ты ещё хоть раз в жизни обидешь маму... я убью тебя, — твердо сказал Артём , положив руки на плечи отца и матери. На его глазах тоже предательски выступили солёные капельки. Хотя он изо всех сил пытался держаться.
— Никогда сынок. Клянусь.... жизнью своей клянусь...