Оксана села в постели. Всё.
Сколько можно хандрить? Нужно двигаться, нужно возвращаться к жизни.
Она прошлась по дому, провела пальцем по телевизору, по журнальному столику, сморщилась. Не любила пыль, не любила беспорядок.
Муж утром сказал, что уезжает в командировку. Она равнодушно отмахнулась и перевернулась на другой бок. Она давно уже догадывалась, что у него за командировки, и Анечка была попыткой сохранить семью или хотя бы создать видимость семьи.
Оксана села на диван. Как только мысли возвращались к Анечке, всё тело как будто немело. Слёзы катились из глаз, а два месяца назад Анечки в их жизни не стало.
Нет, Анюта не умерла. Ничего такого с ней не случилось. Но иногда Оксана думала о том, что то, как они поступили с ней, было хуже смерти.
Год назад Оксана решила серьёзно поговорить с мужем. Как-то всё рушилось в их семье. И, как считала она, виной всему было отсутствие ребёнка. Михаил не мог иметь детей и, казалось, совсем не переживал по этому поводу. Хватало у него других забот.
Родители Оксаны спустя пять лет совместной жизни дали им крупную сумму, чтобы они наконец перестали работать на дядю и открыли собственное дело. Жили они в другом городе, почти за тысячу километров отсюда.
После долгих переговоров за кухонным столом папа Оксаны и Миша решили, что лучше всего будет открыть здесь фирму от предприятия отца. То есть это уже раскрученный бизнес. Михаилу оставалось только наладить всё. Конечно, отец его поддержал, и дела быстро пошли в гору.
Они купили хороший дом, машину — мужу и ей. Спустя какое-то время Миша сказал, что денег им хватает, и Оксана может заняться собой и домом.
Она видела, как сильно муж её любит, как заботится о ней, но спустя какое-то время поняла, что не совсем забота двигала им, а скорее желание свободы.
Муж стал задерживаться, без конца ездить в какие-то непонятные командировки. От его одежды стало пахнуть женскими духами. И Оксана решилась.
— Миш, я хочу с тобой поговорить.
Он поднял глаза от тарелки. Сегодня был совсем нечастый день, когда он ужинал дома.
— Снова начинаешь, а потом обижаешься, что я не хочу находиться дома. А как тут находиться, если ты из-за своей ревности совсем с ума сошла?
Оксана с трудом сдержалась, но всё-таки сдержалась.
— Миш, я о другом хочу поговорить.
— О, у тебя что, в голове есть что-то кроме ревности?
Она посмотрела на него, и Миша сказал:
— Ну давай, поговорим.
— Миш, мне уже тридцать пять. Детей у нас не будет, я это знаю.
— И ты сейчас лишний раз хочешь кольнуть меня? Ты же сама говорила, что значит мы будем жить так.
— Да, Миш… но мне так одиноко. Тебя никогда нет.
— Угу. Интересно, ты сейчас куда-то конкретно клонишь?
— Да. Давай возьмём ребёнка из детского дома. Ну ведь многие так делают. Причём люди, которые гораздо выше нас.
Муж побарабанил пальцами по столу.
— Ну, допустим, мы возьмём такого ребёнка, а у него родители какие-нибудь за бандюги или ещё что. Этот ребёнок подрастёт, начнёт воровать, убивать.
— Миш, ну что ты такое говоришь?
— Что я говорю? Таких случаев немало. И потом — а вдруг у него со временем вылезет какая-то неизлечимая болезнь?
— Миш, ну ведь можно взять кого-то, чьи родители известны.
— Это как?
— Ну, дети вообще-то попадают в приюты не только потому, что у них матери пьяницы. У кого-то родители могли погибнуть, заболеть, да куча причин. А ребёнок домашний, хороший, и попадает в детский дом.
— Я смотрю, ты подготовилась к разговору. Давай так: я подумаю, узнаю, что вообще и как в таких случаях, а потом мы вернёмся к этому разговору.
— И сколько времени тебе нужно?
— Ну, хотя бы месяц.
— Ладно, поговорим через месяц.
И в этот месяц как будто что-то изменилось в их отношениях. Миша стал чаще бывать ночами дома. Они разговаривали, даже в кино сходили. Оксана к разговору не возвращалась. Придёт время — и они снова поговорят.
Через месяц муж сказал:
— Хорошо, но давай договоримся. Это будет не малыш, который будет орать ночами и неизвестно, что потом у него обнаружится. Это будет ребёнок из нормальной, ну, относительно нормальной семьи. И мы не усыновляем его сразу. Сначала оформим временную опеку. Ну а если всё нормально — тогда уж решим дальше.
Оксана бросилась ему на шею. Она была согласна на всё. К ней даже мама приехала на две недели, чтобы помочь в поисках.
Наконец они нашли Анечку. Девочке было одиннадцать, она уже пять лет жила в детском доме. Родители попали в ДТП. Девочка увлекалась рисованием, была тихой и спокойной.
Миша съездил к ней только раз и просто кивнул головой, а дома сказал:
— Оксан, прошу тебя, не заставляй меня с ней общаться насильно. Я пока понаблюдаю.
Она и тут кивнула, хотя понимала, что это неправильно.
Когда Анечка приехала к ним, тут же приехали родители Оксаны. Они были в восторге от девочки, дарили подарки, обнимали. Аня жалась к Оксане. А Оксана готова была постоянно рыдать.
Они подружились.
Когда приезжал Михаил, Оксана быстро его кормила и убегала. Видно было, что это всё не совсем ему нравилось.
Как-то раз он даже высказал ей своё недовольство:
— С тех пор как в доме появилась Аня, ты, кажется, вообще забыла, что у тебя есть муж.
Оксана тут же парировала:
— Ну, о том, что у него есть жена, мой муж забыл намного раньше.
Миша посмотрел на неё удивлённо. Обычно Оксана никогда ничего не говорила. Он видел, что она всегда боялась, что он психанёт, хлопнет дверью. А сейчас… сейчас она как-то забыла про ревность, и ей, похоже, нравилось, что его не бывает дома.
А это было очень плохо. Ещё не хватало, чтобы Оксана разлюбила его. Его бизнес, его благосостояние, его любовницы напрямую зависели от отца Оксаны. И виной всему была эта девчонка.
Он думал, что она будет влиять на жену по-другому: что та успокоится, обленится, растолстеет и будет счастливо варить борщи. А получилось всё совсем не так.
Оксана носилась с этой девчонкой по кружкам, уже состояла в каком-то родительском комитете, с кем-то всегда была на связи.
Нужно было что-то делать.
Беда грянула внезапно.
Утром Оксана куда-то собиралась, открыла шкатулку — а та пуста. Она даже головой потрясла. Странно. Три дня назад она же показывала украшения Анечке. Девочка примеряла, смеялась… а может, снова померить решила?
Оксана заглянула в детскую:
— Анют, ты мои украшения не брала?
— Нет, конечно. А зачем?
Тут к ним подошёл Михаил.
— Какие украшения?
— Да вот, шкатулку открыла, а там пусто. Надо подумать, куда я их могла переложить.
Миша, глядя на Аню, усмехнулся:
— Ты разве когда-нибудь их перекладывала?
— Нет…
Аня вскочила:
— Почему вы так смотрите на меня?
Михаил вздохнул:
— Ань, у нас дома никого не бывает совсем. Как ты понимаешь, брать украшения мне или Оксане смысла нет. Остаёшься ты. Ты не бойся, просто расскажи. Может быть, тебя кто-то запугал.
— Я не брала. Я ничего не брала. Как вы вообще такое подумать могли?
— Анечка, не нужно нас бояться. В таком возрасте всякое бывает…
Михаил приближался к девочке, будто она преступница и хочет сбежать. Она заплакала:
— Зачем вы так? Я же никогда…
Михаил взял её рюкзак и вытряхнул на постель. Между книжек упала пачка денег.
— Аня…
Оксана отшатнулась, а потом вышла, покачиваясь, из комнаты.
Михаил сказал:
— Ну что, дамы, выбирайте: звоню в полицию или Аня возвращается в детский дом.
Оксана закрылась в комнате, когда за девочкой приехали. Она билась в истерике, но сквозь свой вой слышала, как Аня кричала:
— Мама Оксана, я ничего не брала!
Прошло два месяца, а этот крик до сих пор бился в ушах Оксаны.
Она решительно встала с дивана.
Всё. Делаю генеральную уборку. Начинаю ходить и дышать.
Посмотрела на себя в зеркало — испугалась.
На неё глядела растрёпанная тётка лет пятидесяти.
В последнее время она поднималась только тогда, когда Миши не было дома. Она не понимала почему, но видеть его не могла. Хотя он и подходил к ней после того, как Аню увезли.
— Пойми, Оксан, это только первый звоночек. Такие дети не меняются. Она никогда по-настоящему не полюбит нас. Мы ей не родные. Мы для неё всегда будем только источником денег.
Она понимала: скорее всего, муж прав. И от этого становилось ещё хуже.
Если бы не поддержка родителей, Оксана, наверное, вообще бы свихнулась. Они всегда были рядом, хоть и далеко. С мамой они могли по часу, по два вечерами плакать в трубку.
Оксана уже час драила дом. Драила по-настоящему, не пропуская ни единого миллиметра, как будто хотела вымыть всё, что здесь когда-то было.
Она осторожно переставила на стол коллекцию мужа. Как ни странно, но уже много лет Миша собирал кактусы. Он сам ими занимался, сам пересаживал, сам покупал для них горшки и удобрения. Ей даже поливать их было запрещено, потому что каждый кактус нужно поливать по-особенному.
Она как-то неловко повернулась и почувствовала, что толкнула горшок. Резко обернулась, но удержать, поймать не успела.
Горшок грохнулся на пол, звякнул и разлетелся вместе с землёй.
— Ух, Миша меня прибьёт…
И тут Оксана в земле увидела какой-то свёрток. Подумала, что это удобрение, потянулась, взяла. Никогда не видела, чтобы удобрение клали в землю в пакете.
Пакетик был небольшим, но увесистым. Оксана развернула его — и ей стало плохо.
Она медленно села на диван.
На дне горшка с кактусом был пакет с её украшениями. И положить его туда мог только один человек.
Оксана почувствовала, как ей становится тяжело дышать. Они обвинили Аню в том, чего девочка не совершала. Именно она — Оксана — предала её, обидела, растоптала веру в любовь и справедливость.
Оксана потянулась к телефону:
— Мама… мамочка… что я наделала…
Дверной замок щёлкнул. Оксана машинально посмотрела на часы — семь утра. Она сидела в гостиной. Перед ней журнальный столик. На столике — украшения.
Миша включил свет и даже вскрикнул:
— Ты что тут, как привидение?
— Ой, давай только не сейчас. Я не собираюсь ругаться в семь утра.
И тут он увидел разбитый горшок и украшения.
— Мм… нашла-таки.
— Миша, зачем?
— Затем. Нам это не нужно.
— Ты хотел сказать — тебе? Она что, помешала тебе тем, что отвлекала от тебя моё внимание? Я должна была, как и раньше, ухаживать за тобой, чтобы ты всё своё время тратил на своих любовниц?
Миша усмехнулся:
— Вот видишь, сама всё и рассказала. Мне даже ничего объяснять не пришлось. Всё, я спать.
Миша обернулся, почувствовав какое-то движение. В дверях стоял отец Оксаны.
— Вот спать ты тут больше не будешь. Да и жить тоже.
— Владимир Олегович, вы откуда?
— От верблюда. Вещи собирай и выметайся.
— Что вы себе позволяете? Почему вы вообще вмешиваетесь в мою семью?
— Я пытался тебе помочь, а ты мою помощь обратил во зло. Всё. Хватит.
Оксана встала:
— Папа, пусть собирается. Поехали.
Оксана не стала слушать мужа. Он пытался схватить её за руку, кричал что-то про большую ошибку и всё такое. Оксана пулей выскочила на улицу. Папа вышел следом.
— Куда едем?
— В детский дом. Пап, я должна попросить прощения. Я должна ей всё объяснить. Я хочу всё исправить. Я хочу, чтобы она по-настоящему стала моей дочкой.
— Ну, если ты действительно этого хочешь — думаю, простит. Поехали.
Оксана летела по коридору. Сначала шла вместе с директором, а потом, увидев Аню, рванула.
Девочка тоже её заметила и замерла, как будто окаменела. Глаза расширились, по щеке потекла слеза. Ребята расступились.
Оксана подбежала к ней, остановилась, потом медленно опустилась на колени.
— Прости меня, моя девочка. Прости за то, что поверила ему. И прости за то, что не остановила, смалодушничала. Если сможешь — прости.
— Я эти два месяца не жила, а существовала. Я очень хочу тебя вернуть… если ты вдруг простишь меня. Только вернуть насовсем, настоящей дочкой. А он… он больше не будет жить с нами.
Аня долго смотрела на склонённую голову. В коридоре стояла мёртвая тишина.
Наконец Анечка шевельнулась, громко всхлипнула и обняла её двумя руками:
— Мама Оксана… Я так скучала. Так плакала…
Они сидели на полу посреди коридора и рыдали. Их обступили ребята и воспитатели. Многие плакали тоже.
Оксана гладила Анечку по волосам:
— У нас с тобой всё теперь будет хорошо. Мы забудем всё, что с нами было — вообще всё. И будем помнить только одно: ты моя. Ты моя дочка. И я всегда буду тебе верить, всегда буду на твоей стороне и никому, никогда в обиду не дам.