Филип приехал в новый город с одним чемоданом и ощущением, что предыдущие четыре года жизни были какой-то затянувшейся ошибкой. Он перевёлся на пятый курс исторического факультета почти в последний момент — сдал все долги за лето, прошёл собеседование с деканом и получил место в общежитии в самом конце здания, где даже Wi-Fi доходил с перебоями. Ему было двадцать три, он устал от прежнего университета, от бывшей девушки, от постоянного чувства, что всё вокруг уже решено за него.
Первую неделю он почти не выходил из комнаты. Потом начались лекции.
Профессор Артём Вадимович Ковалёв читал курс «Политическая история Европы XX века». Ему было сорок семь, он носил всегда один и тот же тёмно-синий пиджак с потёртыми локтями, говорил тихо, но так, что в аудитории становилось слышно, как скрипят стулья. Студенты его побаивались — не потому, что он был строгим, а потому, что казалось: он видит тебя насквозь и уже заранее разочарован.
Филип сидел в третьем ряду слева, ближе к окну. Он не собирался выделяться. Просто слушал. А потом однажды поднял руку и задал вопрос про Мюнхенское соглашение — не самый банальный, с неожиданным поворотом про роль словацких элит. Ковалёв посмотрел на него дольше обычного. Ответил спокойно, но в конце добавил:
— Интересный ракурс. Продолжайте в том же духе, молодой человек.
После лекции к Филипу подошла девушка.
Она была невысокая, с короткими тёмно-русыми волосами и очень светлыми глазами — почти прозрачными. На ней была простая белая рубашка и тёмно-зелёная юбка-карандаш, которая выглядела слишком взрослой для студентки. В руках она держала тонкую папку.
— Ты тот, кто спрашивал про Гаху? — голос у неё был низковатый, с лёгкой хрипотцой.
— Да… — Филип растерялся. Обычно к нему никто не подходил первым.
— Я Ксения. Аспирантка Артёма Вадимовича. Он просил передать, что твой вопрос ему понравился. И ещё… — она чуть улыбнулась, — он редко хвалит вслух. Считай это комплиментом года.
Они разговорились. Оказалось, что Ксения тоже любит копаться в деталях, которые большинству кажутся несущественными: кто именно и когда переводил текст ультиматума, почему в одном из писем Чемберлена стоит лишняя запятая. Через десять минут разговора Филип поймал себя на том, что смотрит на неё слишком долго.
На следующей неделе они столкнулись в библиотеке. Потом в кофейне напротив корпуса. Потом она сама предложила:
— У меня дома огромная подборка сканов из чешских архивов. Если хочешь, могу скинуть. Или… можешь зайти посмотреть.
Он пришёл.
Квартира была на последнем этаже старой сталинки, с высокими потолками и паркетом, который скрипел под каждым шагом. На стенах — книжные стеллажи до потолка, на подоконнике — засохший кактус, на кухне пахло свежемолотым кофе и старыми бумагами.
Они просидели до восьми вечера, разбирая документы. Ксения оказалась невероятно живой, когда говорила о своей теме. Глаза горели, она жестикулировала, смеялась над собственными шутками. Филип поймал себя на мысли, что впервые за долгое время ему не хочется поскорее уйти.
Потом было ещё несколько встреч. Уже не только ради архивов.
Они гуляли по набережной, когда город уже зажигал фонари. Она рассказывала про детство в маленьком городке, про то, как в пятнадцать лет сбежала из дома на фестиваль исторической реконструкции и ночевала в палатке под дождём. Он — про то, как в школе притворялся, что ему всё равно, хотя внутри всё кипело. Они говорили обо всём, кроме того, что было самым очевидным: она старше его на одиннадцать лет, она замужем, она — правая рука его любимого лектора.
Филип старался не думать об этом. Он говорил себе: «Это просто дружба. Интеллектуальная близость. Ничего больше». Но каждый раз, когда она касалась его руки, показывая строчку в скане, или поправляла ему воротник, или просто смотрела чуть дольше, чем нужно, — внутри что-то обрывалось.
Однажды в конце ноября она позвонила поздно вечером.
— Филипп… можно тебя попросить о помощи?
Он приехал через сорок минут. Ксения открыла дверь заплаканная. На кухонном столе стояла открытая бутылка красного и два бокала, один из которых был уже наполовину пуст.
— Артём… он сегодня сказал, что уезжает. Не насовсем. На месяц. В Германию. Архивная стажировка. Но… — она сглотнула, — он хочет, чтобы я поехала с ним. А я не хочу.
Филип молчал. Он не знал, что ответить. Всё, о чём он старался не думать, вдруг оказалось произнесённым вслух.
— Я не люблю его так, как раньше, — тихо сказала она. — Уже давно. Но он… он привык, что я рядом. И я привыкла. А теперь я не знаю, как вырваться.
Они сидели на кухне. Она плакала, он гладил её по спине. А потом она поцеловала его — резко, почти зло, как будто хотела доказать что-то самой себе.
На следующий день они оба делали вид, что ничего не произошло. Но уже не могли остановиться. Её муж уехал один.
Этот месяц прошел в странном полусекрете. Они встречались в маленьких кафе на окраинах, в пустых читальных залах после закрытия, в её машине на парковке у старого корпуса. Один раз он остался до утра у неё дома. Филип чувствовал себя одновременно самым счастливым и самым подлым человеком на свете. Он знал, что делает неправильно. Знал, что это рано или поздно взорвётся. Но остановиться не мог.
Ковалёв вернулся в начале марта. Похудевший, с усталыми глазами, но по-прежнему спокойный. На первой же лекции он посмотрел на Филипа дольше обычного. Тот почувствовал, как кровь отливает от лица.
После лекции Артём Вадимович подошёл к кафедре и сказал тихо, только для него:
— Задержитесь на минуту.
Когда аудитория опустела, профессор закрыл дверь.
— Я знаю, — сказал он без предисловий.
Филип открыл рот, но не нашёл слов.
— Я не собираюсь устраивать сцену. Не в университете. И не при студентах. Но я хочу, чтобы ты понял одну вещь. Ксения — не трофей. И не приз. Она человек, который уже десять лет живёт не в клетке. Если ты думаешь, что ты её спаситель — ты ошибаешься.
Филип стоял, опустив голову.
— Я не буду тебя отчислять. Не буду писать рапорты. Но если ты действительно её любишь — дай ей самой сделать выбор. Не подталкивай. Не дави. Просто… жди.
Он развернулся и вышел.
Вечером того же дня Ксения пришла к Филипу в общагу. Она была бледная, губы дрожали.
— Он всё знает. И он… он сказал, что отпускает меня. Что если я хочу уйти — пусть. Но он просит год. Один год. Чтобы мы оба могли понять, чего хотим на самом деле.
Филип смотрел на неё и понимал, что сейчас может потерять всё.
— А ты? — спросил он хрипло. — Чего хочешь ты?
Она долго молчала.
— Я хочу, чтобы меня перестали спрашивать, чего я хочу. Все вокруг решают за меня. Я хочу… просто пожить. Без чувства вины. Без чужих ожиданий.
Она подняла глаза.
— Но если я уйду сейчас… я, наверное, никогда не узнаю, было ли это настоящее. Или просто бунт.
Они не виделись две недели.
Филип ходил на лекции, сдавал зачёты, отвечал на вопросы, но внутри всё было пусто. Он ждал. Как и просил Ковалёв.
А потом, в начале апреля, она написала одно короткое сообщение:
«Я ухожу от него. Окончательно. Но не к тебе. Пока не к тебе. Мне нужно время. Много времени. Если через год ты всё ещё будешь хотеть меня видеть — напиши. А если нет… я пойму».
Он ответил только одним словом:
«Хорошо».
Лето прошло медленно. Филип уехал на практику в архив в другом городе. Работал по двенадцать часов, читал, писал, старался не думать. Но думал каждый день.
Когда в сентябре он вернулся, Ксения уже не была аспиранткой Ковалёва. Она перевелась в другой институт, на другую специальность — теперь изучала цифровую гуманитаристику. Они не пересекались. Университет большой.
Прошёл год.
В марте, почти ровно через год после того разговора, Филип написал ей:
«Привет. Я всё ещё здесь. Если захочешь кофе — я свободен в пятницу после четырёх».
Она ответила через сорок минут.
«Пятница. Семь вечера. То же кафе на набережной».
Он пришёл раньше. Она опоздала на десять минут — как всегда.
Когда она вошла, он сразу понял: она другая. Не старше, не моложе — просто своя. Без тени чужого взгляда за спиной.
Они говорили долго. Обо всём. О разводе, который прошёл на удивление спокойно. О том, как Артём Вадимович сам подал на развод первым, чтобы ей не пришлось быть «той, которая ушла». О том, как она полгода прожила одна в съёмной квартире и впервые в жизни не чувствовала, что должна кому-то оправдываться.
— А ты? — спросила она наконец. — Ты правда ждал?
— Да, — ответил он просто. — Но не как жертва. Как человек, который понял, что иногда самое правильное — просто не мешать.
Она улыбнулась — впервые за вечер по-настоящему.
— Тогда давай начнём заново. Без лекторов. Без вины. Просто ты и я. И посмотрим, что получится.
Они вышли на набережную. Шёл мокрый снег. Она взяла его под руку. Он не отстранился.
А где-то в старом корпусе, в пустой аудитории, Артём Вадимович Ковалёв дописывал последнюю страницу монографии. Он знал, что они встретились. Знал, потому что видел их силуэты на набережной из окна своего кабинета.
Он закрыл ноутбук. Посмотрел на фотографию, где они с Ксенией улыбаются на фоне питерского моста. Девять лет назад.
Потом убрал фотографию в ящик. И впервые за много лет почувствовал, что ему легко дышать.