Когда свет включился, доска уже была активна. Она не лежала на полу — она висела в пространстве, уходя слоями вверх и вниз, как система решений, наложенных друг на друга. Клетки не имели цвета: они проявлялись только тогда, когда кто-то мог сделать ход. Там, где выбор невозможен, клетки не существовали вовсе. Она стояла у края зала, где фигуры обычно не задерживались. Здесь не было трона, не было центра. Это место предназначалось тем, кого партия ещё не приняла. Когда-то она была ферзём.
Сильной. Свободной. Почти непобедимой. Но именно это и стало ловушкой. Ферзь обязан двигаться. Он всегда в игре, всегда под ударом, всегда в роли. И в одной из партий, где жертвы стали слишком привычными, она заметила: её свобода — это всего лишь разрешённая траектория. Тогда она остановилась. Не по правилам. Не по очереди. Просто — отказалась продолжать движение. Доска замерла. Ходы повисли, не завершившись. Система пыталась вытолкнуть её обратно в линию, но вместо этого обнаружила пустоту: фигура, к