Сызрань город с богатыми поэтическими традициями. Еще в XVIII веке наша земля дала России великого Ивана Дмитриева, здесь жил и творил прославленный Денис Давыдов, а сто лет назад ярко сверкнул на литературном небосклоне “сызранский Надсон” Иосиф Лялечкин.
Но иногда приходится слышать мнения, что де это все некие вершины, отдельные личности, которые вращались в своем узком избранном кругу, а основная масса, так называемого, простого народа была далека от всей этой творческой жизни, а тем более от поэзии. Вроде даже есть этой мысли и материальное подтверждение. Ведь все перечисленные выше поэты жили и издавались в столицах, да и тиражи у них были явно не массовыми. Тот же Дмитриев в XVIII веке печатался в журналах и сборниках с тиражом в несколько сотен экземпляров.
Но Россия издавна была страной парадоксов. Несмотря на совершенно ничтожные тиражи, полное отсутствие книжной торговли в провинции, тогдашние поэты Тредиаковский, Сумароков, Ломоносов, Державин и многие другие были довольно хорошо известны в самых широких слоях общества. Русские люди не только читали их стихи, но и довольно неплохо отличали оду от элегии или, например, поэму от басни, а нередко и сами на досуге баловались сочинительством. Просто плоды этого творчества так и канули в тьму безвестности. Для печати все это не предназначалось, а листки со случайными виршами обычно не хранили. Но ничто не проходит бесследно.
Сегодня мы сможем познакомиться со стихотворением, написанным одним из таких непрофессиональных поэтов в 1803 году, так что смело можно назвать его современником Карамзина и Дмитриева. Сам автор назвал его гордо – ода, против чего адресат, которому она посвящалась, не возражал, правда, прибавляя при этом слово “пасквильная”. Оный же литературный герой подал жалобу, куда следует, благодаря чему и стал достоянием истории. Ведь брось он просто листок со стихами в огонь, так и не появилось бы в анналах сызранского уездного суда “Дело о написании пасквильной оды”.
Прежде всего, человек, совершивший столь достойный поступок, заслужил, чтобы о нем рассказали поподробнее. Василий Матвеевич Карунтяев из пензенских дворян, родился в 1755 году. От предков, судя по всему, кроме благородного звания ничего не получил и пришлось идти на военную службу. В 1776 году он поступил в Ширванский пехотный полк. Пороху понюхать не довелось, но солдатскую лямку потянул вдоволь. Во время русско-турецкой войны 1787-1791 годов был в походах в Крыму, у перекопской линии. Дослужился до капитана. В 1803 году с действительной службы уволился, но так как поместий не имел, а пенсий в те времена не полагалось, был определен в сызранскую инвалидную команду начальником.
Место не пыльное и хлебное. И жил бы да жил здесь Василий Матвеевич без всяких житейских, а тем более литературных неприятностей, если бы не женщина. В самом деле, что за поэтическая история без роковой женщины?
Звали ее Марфа Семеновна Бунакова. Жила она в той же инвалидной слободе (это на том месте, где сейчас детский парк) в собственном доме, унаследованном от покойного мужа поручика и отличалась, как бы это помягче выразиться, свободой нравов. А так как у нее постоянно гостила младшая сестра Лукерья, супруга которой за беспрестанное пьянство и дебоши забрили в солдаты, то было весело вдвойне. Частыми гостями здесь были холостые канцеляристы сызранского суда, а постоянными спутниками вдовьей жизни беспрестанные жалобы соседей, преимущественно пожилых военных.
Для предшественника Карунтяева на посту начальника инвалидной команды Марфа Бунакова была настоящей головной болью, ибо ему зачастую приходилось с солдатами выпроваживать из слободы ее загулявших гостей. Василий Матвеевич, видимо, этого не знал. Приехав раньше своей семьи и не имея, где остановиться, он поселился на квартиру Марфы Семеновны. Тут и началась история закончившаяся, как поэтическая.
“Медовый месяц” капитана вскоре был прерван визитом пьяной компании канцеляристов сызранского суда. Правда, устраивать драку в военной слободе полной подчиненных Карунтяеву солдат они побоялись, но “гроздья гнева” были посеяны. Особенно озлобился давний сердечный друг Марфы Дружинин Иван. Встретив через несколько дней своего обидчика в городе, он с друзьями решил его проучить, но Карунтяев себя в обиду каким-то штрафиркам не дал и, выхватив шпагу, носился за ними по улицам Сызрани, потешая обывателей.
Победа оказалась пирровой. Проигравшая сторона извлекла уроки из поражения и через некоторое время пошла на штурм желанного домика Марфы Семеновны, вооружившись кольями. Карунтяев с разбитой головой был вынужден ретироваться, а тут еще приехала, как всегда не вовремя его жена, после чего отношения со вдовушкой окончательно испортились. Не снеся измены, она подала в суд жалобу на то, капитан ее обокрал. Дело житейское. Оно так бы и кануло в реку забвения, если бы канцеляристы не отметили свою победу сочинением торжественной оды. В том романтическом веке вообще была мода писать стихи на каждое событие, смотрите хотя бы произведения классиков.
По традиции того времени ода была даже снабжена посвящением: “Посвещая я оставшеяся от трудов моих часы во изъявление моей признательности к храбрости отличившегося инвалидного сызранского командира оказанной частию в ваше присутствие и по силе моей возможности сочиненную реляцию при сем вам подношу лаская себя надеждою что в сем моем сочинении хотя лира моя покажется вам нескромною но с деятельностью сходною. Сочинитель”. Листок стал гулять по Сызрани и попал, в конце концов, к Карунтяеву.
Разъяренный капитан побежал в полицию. Городничий, видимо, пряча усмешку, переслал жалобу в суд. Вот и пришлось Карунтяеву судиться не больше не меньше, как с самими судейскими. К поражениям в уличных боях, на личном и литературном фронте, добавился еще и полный разгром на бумажных полях, залитых чернилами. Тяжба закончилась тем, что вскоре капитан неожиданно стал фигурантом пары уголовных дел, и ему стало не до поэзии.
Ну а теперь сам стих, добросовестно сохранённый архивом уездного суда
Великий Зилант уже во прахе сокрылся
Но в новых чудесах Корунтеев наш явился
Прогуливаясь за рекой Сызраном
Побранился с ... Иваном
За честь своей любовницы Марфы
Не пожалев извлечь их влагалища сабли
Гнав ею противников разил
Имевшиеся у них вместо палиц трости
Рубил и так храбро поступил
Что едва сохранили бегством его враги кости
Окончив подвиг сей геройский
Корунтеев ты трудами
Впал во грех содомский
С двумя родимыми сестрами
Увенчав себя вместо лавра рогами
Разнежась в объятиях как купидон
Лежал быв потчиван пирогами
И угощаем простым вином
Приемля нежные лести
Не чуя себе мести
От тех кого разил
Они не смотрют кому ты мил
Им милы только денежки ходячи
Умеют их с кого и сколько взяти
Сызранские подьячие
Пошли приступом во два
Не помню только в какой день
Пускай хоть в самое Успенье
Не пушками а штофами меча
Думаю что в простое воскресенье
Окончав свои труды сделали складчину
Кто положил рубль а иной полтину
Купив товару
Из безумного ряду
Пошли ... куда ж
К инвалидной слободке
Как для всех кудаж
Где живут хожалые молодки
Атака началась вместо бомб стаканы загремели
Опоражнивались штофы ума прибывало
В то время две кокетки из окон смотрели
И вдруг штофов трех как не бывало
Смотри ты Корунтеев берегись
Не тронь гуляют
На это не сердись
Что песни поют
Они не делают тем тебе вреда
А в прочем они почтятся
Когда им придет среда
Против врагов защищаться
На это не смотри что не у них сабли
Они без них умеют борониться в табеле
Лишь только Бахус к героям нашим в восторге появился
А с ним и ты Корунтеев явился с мечем
Весь полк крючков тогда удивился
Видя тебя вместо брони в халат облечена
И думали как с тобой сразится и чем
Увидя тебя Бахусом также отягчена
Один толкнул в брюхо
Другой отсек половину уха
Тем же
Мечом
Не тем
Чем защищаются
А тем которым подпираются
Хотя тебя теперь ужена но не как себя
Я советовал тебе не слушал ты меня
Держась любовницы совету
От коего у тебя уха нету
Мне нет теперь нужды заслуженный капитан
Что ты и ... та помощи кричит
Один товарищ наш Иван
Беремя кольев к нам тащит
Ты ж обидел и стал просить
Городническое правление
Своей бумагою трудить
Но онаго стремления
Обиженные ребятки
Как узнали сами все ухватки
Обратили в тщетный труд
И дело перешло в уездный суд
Корунтеев дожидайся там решения
Иль проси у них прощения