Продолжение, начало здесь https://dzen.ru/a/aWpf-jWts0uRaVCL
На двери, из которой я вышел, был изображен посох Асклепия, бога врачевания по верованиям античного периода. Этот посох отличается одной змеей, обвившей его. Долгое время именно такой посох или чаша со змеей были символами медицины. Однако в XVI в. случилась путаница: печатник Иоганн Фробен для своего издательства выбрал эмблемой кадуцей, или посох Гермеса (его обвивают две змеи). Фробен издавал много книг по медицине и алхимии, что, вероятно, привело к смещению понятий. Чуть позже Уильям Баттс, личный врач английского короля Генриха VIII, объявил кадуцей собственной эмблемой. К середине XVI в. посох с двумя змеями – официальная символика президента Королевской коллегии врачей Лондона. С XIX в. кадуцей можно найти на гербе медицинской службы США. В современной России кадуцей украшает, например, фонд медицинского страхования. Я могу назвать и другие страны, где место посоха Асклепия занимает кадуцей. И это крайне печально, ибо, согласно легенде, именно посох помог Асклепию открыть рецепт бессмертия.
Размышления гнали меня вперед. Однако мне надо было время, чтобы прислушаться к городу, понять его ритм. Кроме того, обилие выпитого чая давало о себе знать, и я уже, было, пожалел, что не расспросил охранников о том, где находятся удобства. К моему удивлению, за ближайшим углом оказалось небольшое деревяное сооружение, обычно именуемое «домиком неизвестного архитектора». Как показало дальнейшее пребывание в Медикус-граде, если ты искренне хотел чего-либо и твое желание не было чрезмерным и не вступало в конфликт с мнением окружающих, город сам давал тебе искомое. Это было удобно для такого пешего туриста, как я. Обычно в родной Москве, а также других городах я учил географию ресторанов быстрого питания, ибо располагались они, как правило, у метро и отличались чистыми и бесплатными местами для обслуживания сильно нетерпящих. Лишь в Париже меня ждало разочарование, поскольку за визит к белому другу с меня захотели пятьдесят евроцентов.
После визита в грубо сколоченную кабинку с щелями между досками, даже настроение само собой улучшилось. Я зашагал вниз и вперед по извилистой улочке с каменной мостовой без явных признаков тротуара. Дома наползали прямо на проезжую часть, лишь изредка небольшие островки зелени отделяли фундамент от улицы. Слева – одно-двухэтажные строения, также как и улица, спускающиеся с холма. Справа – трех-четырехэтажные здания, карабкающиеся в высоту. Порою мне казалось, что это не один дом, а несколько сооружений, подобно сотам, прилепившихся друг к другу. Только прохода не было видно; возможно, там выше шла похожая улочка или переулок. Камень серый: то кирпич, то разноразмерный песчаник, изредка встречалась штукатурка. Вторые-третьи этажи – порою деревянные. Небольшие деревянные террасочки при входе. Давно не обновлявшийся шифер. Тесная прижатость строений, будто бы им не хватило места. Чем-то похоже на юг Италии. Но всё-таки не Италия.
Окна совершенно темные. Занавесок, штор или жалюзи не наблюдалось. Также не было сушащегося белья или каких-либо личных вещей. Ни лая собак, ни крика детей, ни всхлипываний радиолы. Даже мусора, и того не было. Короче, ни малейшего следа от присутствия человека, кроме травы, что не успела захватить ступени или улицу. Можно подумать, что ты находишься в пустом городе. Только миазмы, что змеи, тянутся за тобой. Но это, отнюдь, не признаки цивилизации. С низины ползет сырость с туманом, с гор – хвоя. Они знакомы и непривычны одновременно. Я бы сказал, что любой аромат улицы гипертрофирован, словно он не является естественным, а воздух сдобрили дешевыми духами.
Не наблюдалось ни солнца, ни луны, ни месяца, ни звезд, но было достаточно светло, чтобы ориентироваться. Так случается белыми ночами в Питере, когда можно бродить до утра, особенно не замечая времени, главное при этом – не попасть под мост, то есть не оказаться на одной стороне реки, когда тебе надо на другую, а мост разведен. Окружная дорога решила эту проблему для автомобилистов, а вот пешему всё равно приходится помнить график разведения мостов: Дворцовый — с 1:10 до 2:50 и с 3:10 до 4:55; Троицкий — с 1:20 до 4:50; Литейный — с 1:40 до 4:45; Биржевой — с 2:00 до 2:55 и с 3:35 до 4:55. Зато как красиво взымают в небо пролеты! Точно и не весят ничего.
Из подворотни навстречу робко показался человек. Похоже, он и сам боялся меня. Невысокий, худой, черноволосый, с элементами седины, легкая небритость. Возраст – за сорок, но не более пятидесяти. Уши слегка оттопырены и заострены. Брови густые, напоминают детскую иллюстрацию Урфина Джуса из сказки Волкова. Дешевый синтетический красный свитер на молнии обтягивает клетчатую байковую рубашку. Воротник потерт, давит на кадык, но все равно все пуговицы застегнуты. Рукавов рубахи не видно. Синие обтягивающие джинсы, упирающиеся в промежность при каждом шаге. Ремень из кожзаменителя неопределенного цвета. Носки вместе с голеностопными суставами торчат внизу. На ногах – теплые ботинки, что явно не по размеру и не по сезону. Вполне себе колоритный местный нищий.
Я сделал два шага вперед и обратил внимание на то, что у нищего были бельма на глазах. Как когда-то писал Ходасевич:
А на бельмах у слепого
Целый мир отображён:
Дом, лужок, забор, корова,
Клочья неба голубого -
Всё, чего не видит он.
Однако, в отличие от классического образа, палки не было: человек опирался на фасады зданий. Судя по всему, зрение частично сохранилось. Во всяком случае слепой заметил меня:
- Ей! – позвал он, - не подскажете, как пройти к клинике Федорова?
В голосе было нечто странное и необычное, что на уровне подсознания улавливало ухо, но сознание отказывалось распознавать. И всё же я попытался прорефлексировать. Улочка, что была безразлична к моим шагам, многократно отозвалась гулким эхом: «…орова! … орова!». Речь, хоть и была русской, но слышался легкий акцент. Говоривший как будто бы подбирал слова, переводил их. Так бывает с билингвами, когда они долго не общаются на каком-либо из родных языков. Интонации более соответствовали английскому, чем русскому. И потом, не послышалось ли мне: это было «подскажете» или «подскажете-с»? Второе никак не вязалось с эпохой Святослава Николаевича.
- Нет, - ответил я, - только появился в городе, ничего еще не знаю.
- Жаль, - пробормотал нищий, подходя чуть поближе.
- Я только знаю, что чуть выше по улице будет приемная Николая Александровича Семашко.
- Значит, Вы оттуда…, - в его голосе прибавилось грусти и задумчивости. – А я всё никак не мог понять, почему от Вас так необычно пахнет. Выходит, Вы только что умерли, и потому я ощущаю ароматы того мира.
Я не стал разочаровывать слепого и объяснять ему, что я еще жив и просто нахожусь в гостях, на экскурсии, так сказать.
- Мне тяжело ходить, - хрипло заклокотало в его горле. – Давайте присядем здесь на каменных ступенях и поболтаем. Вам всё равно некуда спешить.
С последним доводом было трудно поспорить – и я присел, сохраняя, однако, некоторую дистанцию от прохожего. Он не заметил этого, ему надо было просто выговориться:
- Меня Викитор зовут. Я родом из села, что ныне отошло к Румынии, хотя по духу я русский. Работы на родине не было от слова совсем, и я подался на заработки, прибился в Ленинградской области, возле Гатчины, может, слышали про такой город.
Я кивнул. Но чуть позже я понял, что присутствую при монологе (правда, не Гамлета). Моя ответная реакция не имела никакого значения. Главное, чтобы живая душа была рядом. В принципе, окажись на моем месте бродячий пес, Викитор, цедил бы слова примерно также. Он порою впадал в задумчивость, точно вспоминая что-то, порою палил фразами, что из пулемета. Не всегда это получалось складно и связно. Память моя тоже поработала над этим разговором, видоизменила его. Я записываю то, что запомнилось:
- Я устроился водителем такси. Однако работа мало интересовала меня, я все время занимался поиском духовных практик. Чуть накопив денег, я ездил на Алтай для просветления, а после – в Конаково на ретрит. Учитель наш ходил в белых одеждах и вещал такие вещи, что и понять-то трудно. Главное было не есть мяса. И воздерживаться от женщин, если не желаешь потомства. С этого начиналась чистота. Далее были упражнения на медитацию. Три раза в день совершалась служба совершенно бесплатно, но на ней надо присутствовать, а я по работе не могу – значит, плати. Платить надо было и за очередной курс просветления, и за благословенные свечи и благовония, давать надо было взносы на строительство храма. Я то чувствовал просветление, то нет. Порою черная рука порока заслоняла его от меня. Так я продержал аскезу восемь дней, ничего не ел и не пил, при этом работая, голова моя стала легкая и светлая. И тут бес попутал: вернулся домой, увидел банку сгущенки, вскрыл ее и тут же выжрал. Через час меня увезли по скорой…
Он замолчал. Для меня было очевидно, что Викитора поглотила секта. Из дальнейшего повествования стало понятно, что круг интересов сузился, число знакомых уменьшилось; поначалу была жена с детьми, но и она ушла на очередном вираже. Слепому обещали всяческие чудеса в виде просветления, и он впадал в экстаз на общих собраниях с такими же, жаждущими откровений свыше. Но всё это оборачивалось возрастающими материальными требованиями. У рядовых членов не было знаков отличия, зато наставники носили бороды и белые одежды. За отклонение от идеалов грозили порчей кармы. Середина рассказа напоминала историю болезни из сумасшедшего дома:
- …и тогда я узнал, что под Гатчиной находится Ад. Черные тоннели ведут в то подземелье. Наши предки знали про них, современные люди – нет. Строят дома без разбора над древними переходами, а потом удивляются: почему здоровье не в порядке или денег нет. Лишь наш учитель мог сойти туда, дабы очистить наши души и уберечь их от скверны. Но это стоило очень, очень больших денег. Я набрал кредитов, но их все равно не хватило. Тогда я продал машину, другого способа добыть деньги у меня не было. Теперь мне стало нечем зарабатывать на жизнь. Но, согласитесь, что душа дороже…
(продолжение следует)