Спектакль «Сын» режиссёра Георгия Суркова по пьесе Флориана Зеллера — это не просто очередная премьера в театральном мире, а точное попадание в одну из самых сложных тем — отношения родителей и подростков. Фокус внимания и драматурга, и режиссёра направлен на любовь, вину и недосказанность. Трагедия, разворачивающаяся между всеми участниками событий, — не история злого умысла кого-то одного, а спутанный клубок накопившегося непонимания, которое разрушает и без того тонкую связь.
В основе сюжета — ситуация, знакомая и понятная многим: развод, новая семья отца и подросток, который перестал ходить в школу. Кажется, что решение найдено: Николя (в роли сына — Леон Кемстач) переезжает к отцу. Но жизнь, как всегда, сложнее придуманных схем. Пьер (в роли отца — Константин Плотников) представляет то самое поколение, в семьях которого чувства зачастую не проговаривались. Он пытается наладить контакт с сыном рационально — единственным известным ему способом: «вдалбливает» необходимость посещения школы, ищет логические аргументы, почему это важно, в то время как сын буквально кричит ему о своей душевной боли.
Константин Плотников, погружаясь в роль Пьера, говорит о ней так:
«Мне, наверное, слишком знакомо происходящее внутри спектакля — и особенно то, какой Пьер, почему он такой. Я могу это внутренне объяснить: его родители не много проявляли к нему любви. Не много раз, наверное, обнимали его, говорили с ним искренне, то есть он не научился проявлять чувства. Поэтому ему везде нужно рациональное объяснение — вместо того чтобы сесть и искренне поговорить с сыном, сказать, что он чувствует по-настоящему. И, наверное, разобраться в своих чувствах ему тоже довольно тяжело.
Знакомо мне это потому, что мы — как будто поколение таких людей, которые родились, условно говоря, в 90-е. Родители мало нам говорили, что любят».
Кажется, в этой последней фразе — ключ к трагедии. Любовь была, но о ней не говорили. И когда наконец голос этой самой отцовской любви прорывается наружу, оказывается, слишком поздно. Плотников отмечает мучительный путь героя — изменение приходит лишь после невосполнимой потери:
«Он в конце пьесы в первый раз говорит: “Люблю тебя”. Это вообще в первый раз звучит за всю пьесу. Он лежит и плачет — его прошибает. Хотя плакать там можно было миллион раз, учитывая то, что ему говорит сын. Думаешь: “Пьер, ну ты чего вообще? Поговори ты с ним. Хватит уже — сколько можно ему про эту школу вдалбливать?” Николя ведь прямым текстом иногда ему говорит: “Я не могу жить”, а отец всё продолжает своё: “Ты услышь меня”».
Со стороны сына история выглядит иначе. Леон Кемстач, которому сейчас 17 лет, — ровесник своего героя. Он видит в Николя не трудного подростка, а ребёнка, отчаянно нуждающегося в эмпатии:
«Николя точно не причина зла: он, наоборот, пытается показать родителям, что взрослый в каких-то моментах — уже не ребёнок. Он пытается описать свою проблему, довольно чётко и очень прямолинейно объясняет, что ему плохо, что он хочет поддержки и что родители ему нужны. Но они его не понимают. И он не тот, кто провоцирует, — скорее родители принимают его поведение за провокацию и ведут себя соответственно».
Здесь случается трагический разлом: один говорит на языке фактов, другой — на языке эмоций. Они не слышат друг друга, хотя оба кричат об одном — о потребности в связи. Кемстач, говоря о возможном оправдании действий Николя, вносит важное уточнение:
«Зритель не поймёт это, пока не посмотрит спектакль. Если внимательно следить за линией Николя и в целом за всем происходящим, я бы сказал, что в его случае, в его мире другого выхода для него не было. К сожалению, родители не дали ему понять, что он не один».
Режиссёр Георгий Сурков следует за Зеллером и выстраивает эту историю как драму, где тишина между репликами громче любых слов:
«Отец не способен по-настоящему говорить с сыном. Он пытается устроить его жизнь наилучшим образом, но исходя из собственных представлений об этом наилучшем... Пьеса про бездну человеческого несовершенства».
Именно это «несовершенство» — общая человеческая черта. Мы любим, но не умеем выразить. Мы хотим помочь, но навязываем свой сценарий. Мы чувствуем вину, но, как замечает Сурков, это чувство часто оказывается эгоистичным, парализующим, а не очищающим.
Финал пьесы трагичен. Но спектакль в театре Ермоловой — не приговор. Это мощный сигнал, отправленный в зал, зрителям, среди которых есть и отцы, и дети.
Константин Плотников замечает: «Сейчас мир меняется. Сейчас мы все погружаемся в психологию, в психоанализ — мы все собой занимаемся, стараемся думать о своих чувствах».
Посыл, который формулирует Леон Кемстач, становится мостом для поколений: «Всегда нужно говорить... Никогда нельзя умалчивать и бояться сказать».
«Сын» — это спектакль-предупреждение, но хочется верить, что и спектакль-надежда. Надежда на то, что, выходя из зала, мы сможем прервать порочный круг молчания: что отцы найдут в себе смелость обнять без повода, а дети — силы объяснить, что им больно, не дожидаясь критической точки; что любовь, наконец, научится говорить и говорить вовремя — искренне, без страха осуждения. Потому что единственное, что может разрушить непонимание, — это откровенное, пусть и неумелое: «Я тебя слышу. Я тебя люблю». Возможно, это и есть то, что должно прийти на смену парализующей вине: чтобы семья не просто выжила под напором обстоятельств, а стала сильнее; чтобы в ответ на вопрос о её судьбе звучал не звон трагической тишины, а живой, трудный, но такой важный диалог.
Премьера спектакля состоялась 24 и 25 января 2026 года.
Автор текста: Юлия Максимова
Фото: "Культура Москвы", Театр Ермоловой