Сегодня юбилей русского философа Константина Леонтьева, 25 января исполнилось 195 лет с даты его рождения. Он видел Россию цветущей сложностью – Империей, а Европе пророчил упадок. Специально для подписчиков @wargonzoya философ Дарья Дорохина написала, как мыслил Константин Леонтьев войну.
«Страстная идея всегда ищет выразительной формы», – сказал Константин Николаевич Леонтьев о русской культуре и о себе, конечно. Прежде всего, о себе. Эстет и аскет, культурный критик и оптинский монах, к которому во снах приходят греческие герои, а «конные полки ворошат его мысли», по выражению другого неординарного русского мыслителя В.В. Розанова, с которым Леонтьев состоял в продолжительной переписке. «Если без аксельбантов, то я лучше хотел бы умереть, даже – не родиться!» – передразнивает колкий Василий Васильевич пылкого Константина Николаевича. Розанов дразнится, спорит, но дружески, любя, по-христиански, между делом отмечает, что у Леонтьева «на дне души» сцепились в схватке «эллин», самозабвенно исповедующий культ наслаждения, и «житель катакомб», то есть неистовый христианин. Можно подумать, у самого Розанова «на дне души» можно было обнаружить что-то иное. А у любого русского?
Философский парадокс – Леонтьев, не оставив ни одного законченного труда о войне, разобрался в сущности этого явления, кажется, лучше, чем кто бы то ни было в истории русской мысли. Его секрет я раскрою сразу: что бы он ни делал, о чем бы ни рассуждал, им двигало страстное чувство – тот волшебный инструмент, которому поддаются даже самые сложные сюжеты, вроде русской идеи, русской души или русской войны: «Было время, когда я не любил военных. Я был тогда очень молод. Но к счастью, это длилось недолго!»
Способность проникать в глубину формы, чувствовать идею и воспринимать ее горящим сердцем во всей полноте сделала суждения Леонтьева о сущности войны завораживающе актуальными: они попадают в контекст СВО точнее, чем высказывания множества современных аналитиков.
Вторичное упрощение
С точки зрения Леонтьева, общество проходит несколько стадий, развиваясь от первичной простоты к «цветущей сложности». Данное понятие является ключом к пониманию всей его системы взглядов. «Цветущая сложность» – период зрелости, полной реализации, «золотой век» любого социального организма. Однако после пика формы неизбежно начинается упадок – «вторичное упрощение», которому политически сопутствует либерализм. Согласно Леонтьеву, Европа находится в стадии либерального разложения, смешения и упрощения: «…ровно сто лет тому назад началось пластическое искажение образа человеческого на демократизируемой (т.е. опошляемой) земле».
Через несколько десятков лет после смерти русского мыслителя немецкий философ Освальд Шпенглер опубликует работу с говорящим названием «Закат Европы». Шпенглер не просто поставил диагноз западному миру, он обосновал идею морфологии истории, согласно которой развитие человечества представляет цикл живых организмов, «высоких культур», каждая из которых, подобно растению, рождается, расцветает и умирает. Западная Европа переживает неизбежный «закат» как логическое завершение тысячелетнего цикла.
Леонтьев полагает, что война – это та сила, которая способна замедлить, остановить цивилизационное разложение. Война не автономное, не изолированное явление, она не возникает из ниоткуда, как беспричинная роковая стихия. Мыслить так, значит не понимать смысла человеческого общества. В состоянии войны обострено до предела религиозное самосознание, государство вспоминает о том, что такое дисциплина и мощь.
«Войны развивают индивидуальность, как наций, так и лиц, они прямо или косвенно подают людям повод обнаруживать творческие силы: например, одно Ватерлоо дало множество превосходных страниц искусству…»
Во время войны на задний план отходят идеи гедонизма, эгоцентризма и «всеблаженства» – удушающие признаки эпохи упадка. В повседневный рутинный словарь возвращаются такие категории, как трагизм, героизм, сила духа и самопожертвования. Либеральный мир трактует страдание как неудачу, фиаско, несостоятельность. Страдать, значит быть слабым, быть слабым значит быть неудачником. В духе аскетической православной традиции Леонтьев трактует страдание как необходимую часть пути ко спасению, как то, что может очищать и возвышать личность. В православной традиции страдание – синоним духовного пути.
Знать свое зло
С позиции, отрицающей сентиментальный пацифизм, война есть меньшее зло, чем духовное разложение и гибель великих культур. Может показаться, что неуместный пафос и высокопарность прикрывают банальную жестокость, однако здесь, как в хирургическом кабинете, – мягкость и слабоволие врача скорее приведут к мучительной смерти пациента, чем к его выздоровлению. Леонтьев понимал это со всей ответственностью, проведя несколько лет батальонным лекарем на Крымской войне. В падшем мире – война суровая необходимость, горнило, для переплавки порочных пристрастий в высшие ценности. В письме к А.А. Фету Леонтьев пишет:
«Чтобы спасти жизнь, т.е. разнообразие и сложность (не орудий всесмешения), а самого социального материала, нужно, чтобы сознание восстало наконец на сознание, наука на науку, познание на собственные излишества и т.д. Надо, чтобы сознание попыталось восстановить хоть сколько-нибудь культ бессознательности, чувства, преимущества страстной воли над рассудком, крови и плоти над нервами».
Восстановить культ бессознательности здесь означает вернуться к истинным чувствам, заново научиться переживать подлинность мира. Только настоящее чувство гарантирует человеку правильный выбор, а если чувство мертво, человек становится глухим к самому себе, тут не поможет даже записанное в международной декларации «право на выбор». Мёртвые чувства порождают мертвые ценности и лживые декларации. Ложное миролюбие, притворная добродетель – благодаря искренней ненависть к этим явлениям современности Леонтьев сформулировал сложнейшую вещь, болезненным осознанием которой российское общество занято с февраля 2022 года:
«… нам нужно знать Россию не по одним официальным и обличительным крайностям. … нам надо даже знать, какое зло теперь необходимо, чтобы быть самим собою, а не отсталыми и робкими лакеями европейских успехов; чтобы отчизна наша все больше день ото дня занимала в мире то духовное положение, к которому она пышностью своих составных частей призвана, помимо всякой политической силы, давно уже доступной ей».
Эсхатологический пессимизм
К концу жизни Леонтьев уходит в трагический консерватизм – он делает мрачный вывод о том, что либерально-эгалитарный процесс уже не остановить; грядущие катастрофические войны станут Божьей карой за отступничество от традиций, от веры. Но война потенциально может стать предлогом для религиозного возрождения.
«Истинное церковное христианство, и западное, и наше, вовсе так войны не боится, как боится ее разжиженное утилитарно-моральное христианство XIX века».
Незадолго до кончины философ принимает постриг под именем Климента в Предтеченском скиту в Оптиной пустыни, а после того поселяется в Троице-Сергиевой лавре. Именно там, в Гефсиманском скиту, он похоронен рядом с заочным другом Василием Розановым, тем самым, который подтрунивал над напускной бравурностью Леонтьева.
Хотя отчего же напускной?
«Почему бы не сознаться, что смотреть на взвод кавалергардов, идущих в Петербурге на царский смотр, – это наслаждение для здравого вкуса; а взирать на заседание чиновников или профессоров – тоска…».
В переписки с Фетом Леонтьев описывает, как однажды шел по Петербургу и увидел взвод кавалергардов, он смотрел им вслед, когда лошадь одного из молоденьких офицеров эффектно встала на дыбы. В этот момент я вспомнил, пишет философ, как утром прочел в газете о защите научной диссертации под названием «Образ жизни русских дождевых червей».
В самом начале жизни, едва получив диплом, Леонтьев отправился добровольцем на Крымскую войну. Прибыв в Керчь и услышав из гостиничного номера первые звуки разорвавшихся бомб, он оказывается абсолютно восхищен происходящим. Генерал Врангель (не тот который воевал с красными в 20-м веке, а его дальний родственник, который пленил Шамиля в 19-ом) позже расскажет об этом:
«Вообразите, в городе все вверх дном… Я еду на Павловскую батарею, а он сидит с сигарой на балконе и барином пьет кофе!» Леонтьев сидел на керченском балконе и мечтал о том, что, если прямо сейчас бомбы начнут разрываться под окнами гостиницы, он как художник и внезапный свидетель исторического момента будет величественно взирать на весь этот трагизм: «Бомбы летят, а я смотрю! Сижу и думаю – философ! Не боюсь – стоик! Курю – эпикуреец!»
Дарья Дорохина специально для проекта @wargonzoya