Меня, лучшего реставратора Третьяковки, вызвали в закрытый хранилище для работы над особой находкой. Икона 16 века, изъятая у чёрных археологов. Её лик был странно... выразительным. А когда я начал снимать поздние записи, из-под малахита и киновари проступил запах ладана и плоти.
---
Искусство — это диалог с вечностью. Но иногда вечность отвечает. И её ответ леденит душу.
Меня зовут Виктор Ильич. Я — реставратор высшей категории, работающий с древнерусской живописью. Мои руки возвращали к жизни лики святых, с которых столетия стирали следы времени. Я думал, что видел всё. Пока мне не позвонили из отдела культурных ценностей ФСБ.
Находка была сенсационной и пугающей. Группа «чёрных копателей» пыталась вывезти за границу икону, обнаруженную в заброшенном скиту под Вологдой. При досмотре один из них впал в неистовство и попытался её уничтожить. Его сломали. Икону — спасли. Теперь её нужно было срочно изучить и законсервировать. Меня вызвали как лучшего специалиста по северным письмам.
Хранилище напоминало лабораторию в бункере. Белый свет, стерильный воздух, тишина. И в центре, под стеклянным колпаком, лежала Она.
Доска размером с книгу. Тёмная, почти чёрная от олифы и копоти. Но лик... лик Богоматери на иконе «Не рыдай Мене, Мати» (оплакивание Христа) был выполнен с такой невероятной, пронзительной скорбью, что у меня перехватило дыхание. Это была не каноничная отрешённость. Это было живое, почти фотографическое страдание. Её глаза, казалось, следили за мной. А под тонким слоем краски, при определённом угле света, угадывалась странная, неоднородная фактура, не похожая на левкас (грунт).
Я начал работу с трепетом и предчувствием. Первые этапы — укрепление, удаление поверхностных загрязнений — прошли нормально. Потом я перешёл к точечному удалению поздних, грубых записей 19 века. И тут началось необъяснимое.
Микроскоп показал, что под малахитовым фоном и киноварью нимбов лежит не другой красочный слой. Лежало нечто органическое. Волокнистое, с тонкой сеткой капилляров, залитых чем-то тёмным, похожим на запекшуюся кровь. Мои инструменты, сделанные из нейтральных материалов, начинали слабо вибрировать, как от статики, при приближении к этим зонам.
А запах... Сначала едва уловимый аромат старого ладана и воска. Но по мере того как я обнажал всё больше «подкладки», к нему примешался другой — сладковатый, тяжёлый, запах старой, законсервированной плоти.
Я должен был остановиться. Вызвать комиссию. Но азарт учёного, смешанный с магией этой находки, был сильнее. Я решил сделать небольшой зонд — микроскопический соскоб с края, где, казалось, заканчивался лик и начиналась риза.
Под микроскопом образец оказался фрагментом высушенной, дублёной человеческой кожи. На ней методом татуировки были нанесены пигменты, создававшие изображение. Вся икона была написана не на дереве. Она была натянута на доску. Натянута, как пергамент.
Это был шок. Но больший шок ждал впереди. При ультрафиолетовом освещении, скрытые основным изображением, проступили другие контуры. Невидимые при обычном свете символы и письмена. И самое страшное — в углу доски, в самом низу, где обычно ставят имя донатора или молитву, чётко читалась татуировка, выполненная тем же почерком, что и основное изображение. Там было написано: «Сию память носи́те о мне, грешном Викторе. Доколе плоть не истлеет, доколе не придёт Взыску́ющий».
Виктор. Моё имя.
Кровь отхлынула от лица. Я отшатнулся от стола. Это было невозможно. Совпадение? Злая шутка? Но почерк... эти буквы, с характерными засечками, были идентичны моему собственному, когда я пишу кириллицу пером. Только старше, увереннее.
Я провёл всю ночь в архивах, в попытке найти хоть что-то. Нашёл. В записях монастыря, откуда, судя по косвенным признакам, происходила икона, была краткая заметка 1583 года: «...и пострижеся в схиму брат Виктор, бывший иконописец мирский. Принёс в дар обители образ свой страшный, на ризе телесной написанный, дабы плоть его умерщвляла, а дух спасала. Запечатано в скале по повелению игумена...»
«На ризе телесной». Иконописец Виктор. XVI век. Моё имя.
На следующий день, едва держась на ногах от недосыпа и ужаса, я вернулся к иконе. И увидел, что она изменилась. Не сильно. Тень под скулой Богоматери стала чуть глубже. В уголке её глаза, казалось, выступила микроскопическая, не передаваемая краской влага. Как слеза.
И тогда я услышал шёпот. Не в ушах. Внутри головы. Тихий, измождённый, полный невыразимой муки голос:
«Виктор... наследник... ты дотронулся... ты разбудил сон плоти... Теперь Взыску́ющий придёт... за своим... Он придёт по нити... по крови... по имени...»
Я в панике накрыл икону тканью. Шёпот стих. Но ощущение присутствия осталось. Тяжёлого, древнего, голодного.
Я решился на крайность. Взял скальпель. Я должен был снять микроскопический фрагмент кожи с татуировкой моего имени для генетического анализа. Чтобы доказать безумие этой связи.
Лезвие коснулось поверхности. И в этот момент случилось три вещи:
1. Из микронадреза выступила капля. Не крови. Прозрачной, янтарной жидкости с запахом мира (церковного масла) и... медного купороса.
2. Вся кожаная поверхность иконы на мгновение сократилась, как живая, отдернувшись от лезвия.
3. В моей голове раздался не шёпот, а вопль нечеловеческой боли и ярости, смешанный со словами: «ПЛОТЬ! ТЫ РАНИЛ ПЛОТЬ! ОН УСЛЫШИТ! ОН ИДЁТ!»
Я выбежал из лаборатории. С тех пор прошло три дня. И началось.
Сначала в моей собственной, современной квартире начали мироточить иконы. Не те, что у меня были. А те, что я писал сам — копии для продажи. Из их глаз текли те же янтарные капли. Пахло медью и ладаном.
Потом я стал видеть его. Везде, где было отражение. В окне, в мониторе, в ложке. Мельком. Высокую, сухую фигуру в монашеской схиме, но с лицом, закрытым не тканью, а как бы сдвинутой, искажённой кожей, на которой угадывались черты... моих собственных черт, но состаренных на столетия. Это был он. Тот Виктор. Иконописец. Его дух? Или его плоть, замурованная в иконе, теперь протянула щупальца в мой мир?
Он не просто появлялся. Он приближался. Вчера он был в глубине зеркала в прихожей. Сегодня — уже на полпути, его рука, похожая на корень, почти касалась поверхности стекла.
А сегодня утром я получил посылку. Без обратного адреса. Внутри — пергамент. На нём тем же почерком, что и на иконе, написано:
«Взыску́ющий идёт за своим творением. Он соберёт свою коллекцию. Ты разбудил выставку. Ты — главный экспонат. Спасение одно: закончить работу. Написать на своей плоти то, что он хочет видеть. Стать иконой. Добровольно. Или он сделает это сам, сдирая кожу с живого. Выбирай, Виктор. Наследник.»
Теперь я сижу в своей мастерской. Передо мной — инструменты иконописца. И медицинские инструменты. И рулон особой, тончайшей кальки.
Я понял суть проклятия. Иконописец Виктор не просто написал икону на своей коже. Он совершил чудовищный акт аскезы, призвав нечто — «Взыску́ющего». Духа, демона, архетип — того, кто коллекционирует «выдающиеся» произведения, созданные из самой жизни. И в качестве платы за «бессмертие» искусства он отдал свою плоть и обрёк свой дух на вечное страдание внутри неё. А теперь, спустя века, я, его тёзка и наследник по ремеслу, нарушил покой этой реликвии. Я привлёк внимание Коллекционера. И теперь он хочет пополнить свою коллекцию. Мной.
Мои варианты:
1. Бежать. Но он уже в отражениях. Он в каждой блестящей поверхности.
2. Уничтожить икону. Но это, возможно, выпустит на волю дух монаха-иконописца, который, судя по всему, уже не совсем человек. Или ещё хуже — разозлит Взыску́ющего.
3. Принять предложение. Использовать свои навыки... на себе. Сделать из своей кожи «икону», которую он захочет забрать. Но что будет с моим сознанием? Застряну ли я, как тот Виктор, в вечном созерцании собственных мучений?
Есть четвёртый путь. Самый опасный. Я должен закончить его работу. Тот Виктор что-то не дописал. На иконе под ультрафиолетом есть намёк на незаконченный символ в нимбе Христа. Возможно, это ключ. Печать, которая может отпугнуть Коллекционера или освободить дух предка.
Но чтобы дописать, мне нужно прикоснуться к иконе снова. А значит, снова ранить «плоть» и криком призвать того, кто уже на пороге.
Сейчас полночь. В зеркале напротив я вижу его отражение. Он уже не в глубине. Он прямо за стеклом. Его искажённое лицо почти прижалось к поверхности. Его рука — та самая, с которой я совпадаю линией жизни на ладони — медленно просачивается сквозь зеркало, становясь осязаемой в моём мире.
У меня есть время, пока его нога не переступит границу. Время, чтобы взять иглу, чернила, и либо начать рисунок на своей руке... либо попытаться дописать ту, древнюю татуировку на святыне из плоти.
Я выбираю дописать. Потому что искусство должно освобождать. Даже если это искусство, написанное на коже предка, взывающее к демону эстетов.
И если вы читаете это, берегите старые иконы. Не всякая святость — от Бога. Некоторые реликвии созданы из греха, отчаяния и сделки с тем, что ценит только совершенство формы, а не содержание души. И они всегда ищут своего соавтора. В вечности.
Мой предок нашёл меня. Теперь моя очередь.
---