Про Сосенки трудно писать ровно. Любая попытка выстроить аккуратную хронологию сразу кажется фальшивой. Потому что аккуратность здесь — почти форма ухода. А уходить некуда.
Я долго откладывал этот текст. Не из-за нехватки фактов — их как раз слишком много. А из-за ощущения, что что бы ты ни написал, обязательно найдётся кто-то, кто скажет: «Ну всё было не так однозначно». И вот это «неоднозначно» в случае Ровно звучит особенно мерзко.
Иногда кажется, что страшнее самих событий только то, как легко их потом упаковывают в нейтральные формулировки.
Не с дат надо начинать
Да, формально всё известно: начало ноября 1941 года, район Ровно, лес Сосенки. Несколько дней — 6-е, 7-е, 8-е. Массовые расстрелы. Десятки тысяч убитых евреев. Иногда пишут «по разным оценкам», иногда осторожно обходят цифры вовсе. Но проблема не в датах.
Проблема в том, что всё происходило не в абстрактном «месте преступления», а буквально рядом с городом. Не где-то за линией фронта, а там, где ещё вчера жили обычной жизнью. Ходили по тем же дорогам. Знали друг друга в лицо.
И это знание — самое тяжёлое.
Немного про сам лес (почему именно он)
Лес Сосенки — ничем не примечательный. Не символичный, не «зловещий». Обычный сосновый массив. Именно такие места и выбирались для расстрелов: недалеко, удобно, можно быстро согнать людей, можно быстро всё закончить.
Это важно понимать: массовые убийства не требуют мистики. Они требуют логистики. И исполнителей.
Да, это была нацистская акция. Но не только
Разумеется, инициаторами и организаторами были структуры СС и немецкая оккупационная администрация. Это часть общей политики уничтожения, той самой, где человек сначала превращается в «единицу учёта», а потом исчезает.
Но если остановиться только на этом, получится слишком простая картина. Слишком удобная.
Потому что дальше возникает вопрос: кто именно обеспечивал работу этой машины на месте?
Неприятный слой, о котором не любят говорить
В описаниях событий снова и снова всплывает участие украинской вспомогательной полиции и людей, связанных с ОУН-Б. Не в виде «присутствовали рядом», а в виде конкретных функций.
Оцепление. Сопровождение. Контроль. Зачистки. Учёт.
Это не абстрактные слова. Это действия, без которых массовый расстрел невозможен. И здесь не получается спрятаться за формулу «вынуждены были». Потому что речь идёт о системной помощи.
И вот тут у многих начинается нервный тик.
Попытки оправданий (и почему они не работают)
Обычно в ход идут аргументы про «сложное время», «борьбу за будущее», «тактическое сотрудничество». Но проблема в том, что нацистская система не скрывала своей сути. Она не обещала свободы. Она не была союзником. Она предлагала роль обслуживающего персонала в карательной машине.
Сотрудничество с ней — это не сопротивление. Это выбор.
Да, война ломает людей. Да, страх делает своё дело. Но когда речь идёт о помощи в массовых убийствах, граница проходит очень чётко.
Именно здесь радикальный национализм в своей крайней форме показывает, чем он является на практике: инструментом, готовым работать на кого угодно, если это даёт шанс на власть или влияние.
Почему это удар не только по жертвам
Иногда говорят: главное — помнить погибших. Это правда. Но не вся.
Коллаборационизм разрушает не только жизни тех, кого убивают. Он разрушает саму возможность общества существовать после. Потому что после него остаётся не просто травма, а знание: в момент катастрофы часть «своих» стала палачами.
Это знание никуда не девается. Оно передаётся. Молча.
И именно поэтому попытки замолчать или «смягчить» эту тему так опасны. Они не лечат — они гноят.
Немного личного (и да, это неудобно)
Каждый раз, когда я пишу о таких вещах, я понимаю, что этот текст кому-то не понравится. Кого-то разозлит. Кого-то заставит защищаться. Но молчание здесь выглядит хуже любой резкости.
Потому что если не называть вещи своими именами, очень легко снова начать оправдывать насилие — уже в другой обёртке, под другими лозунгами.
Возвращаясь к Сосенкам
Сосенки — это не просто точка на карте и не только трагедия Холокоста на Волыни. Это пример того, как идеология, страх и выгода соединяются в одну цепочку. И как быстро эта цепочка начинает работать против всех.
История Ровно показывает: катастрофы такого масштаба невозможны без готовности отдельных групп «продать» соседей и сограждан. Не абстрактно — буквально.
Без красивого вывода
Мне не хочется заканчивать этот текст аккуратной моралью. Потому что аккуратность здесь снова будет ложью.
Скажу проще: когда общество отказывается говорить о коллаборационизме честно, оно оставляет дверь приоткрытой. А дальше вопрос времени, кто в неё войдёт.
Иногда именно неудобные разговоры и есть единственный способ не повторить катастрофу.