Тишина на границе семи с половиной тысяч метров — вещь особая. Это не мирная тишина долин. Это плотная, ватная, звонкая пустота, которую разрывает только свист в собственных висках и гулкое, невероятно медленное биение сердца. Оно стучит где-то в горле, будто пытаясь вырваться из высохшей грудной клетки. В этой пустоте, в маленькой походной палатке, застрявшей на склоне, словно ледяной пузырь, лежит человек. Он не может пошевелиться.
Спальный мешок, покрытый изнутри инеем от его дыхания, скован холодом так, что напоминает саван. Он только смотрит в темноту, сквозь которую чудится черный силуэт стены. Гладкой, как зеркало, отвесной, уходящей в небо. Днем он смотрел на нее снизу и впервые за все свое путешествие подумал: «Я не могу». А сейчас, ночью, он думает: «Я должен». Его зовут Морис Уилсон. Он не альпинист. Он — миссионер своей собственной веры. И эта ночь с 30 на 31 мая 1934 года — его последняя ночь на Земле. В ней — вся история его безумия и его веры. Как далеко может завести человека слепая убежденность, когда реальность давно выставила ледорубы и сказала: «Стоп»?
Дорога к запретной горе: вера вместо снаряжения
Чтобы оказаться в этой ледяной ловушке, ему пришлось объявить войну не только горам, но и здравому смыслу, геополитике и законам физики. Морис Уилсон, британский экс-офицер, прошедший через кошмар Первой мировой, искал исцеления от душевных ран. Он нашел его в мистической вере: длительный пост и сила духа, по его убеждению, могли победить любую болезнь и любую преграду. Так родилась безумная идея: покорить Эверест, высочайшую вершину мира, чтобы доказать свою теорию всему человечеству. Без кислорода. Без опыта. Без разрешения.
Власти Британской Индии и Тибета, понимая, что это самоубийство, отказали ему. Тогда Уилсон придумал план, достойный авантюрного романа. Он купил подержанный биплан «Джипси Мот», нарисовал на его борту девиз «EVER WREST» — игра слов, означающая и «Эверест», и «когда-нибудь вырвусь» — и в одиночку совершил невероятный перелет из Англии в Индию. Это был подвиг. Затем, переодевшись в тибетского монаха, с тремя носильщиками-шерпами, которых он едва мог оплатить, он тайком проник в закрытый Тибет.
12 апреля, с перевала, он впервые увидел свою цель. «Я увидел Эверест!» — восторженно записал он в дневник. Гора предстала перед ним не как смертоносный массив льда и камня, а как сияющий духовный символ. Он воспринял это как знак. Его вера окрепла. Путь через ледники, где он чудом не проваливался в трещины, он считал божественным покровительством. Каждый день борьбы был для него не испытанием на прочность, а подтверждением его избранности. Он шел не к вершине. Он шел к своему апокалипсису и откровению одновременно.
Анатомия ледяного одиночества: палатка, дневник, стена
Теперь он здесь. Выше Северного седла, у подножия финальной, невозможной для него ледовой стены. Его лагерь — не место отдыха, а камера предварительного заключения приговоренного. Палатка — тонкая преграда между ним и космическим холодом. Внутри нет ничего лишнего: примус, на котором почти нечего греть, крохи еды (он все еще старался поститься), канистра, камера. И дневник. Его главный собеседник.
Запахи? Пахнет холодным металлом, парафином от свечи и сладковатым, тошнотворным запахом разложения — это отказывающее тело начинает отравлять само себя. Запах страха? Нет. Он не пахнет страхом. Он, кажется, уже перешел ту грань, где живет страх.
Ощущения: Каждый вдох — это работа. Легкие, обожженные сухим морозным воздухом, хрипят и не могут наполниться. Кислорода не хватает катастрофически. Голова раскалывается от боли, будто тисками сдавлена со всех сторон. Пальцы, несмотря на перчатки, потеряли чувствительность. Но самое страшное — это абсолютная мышечная слабость. Он лежит и понимает, что не может даже сесть, чтобы выпить чаю. Команды мозга до конечностей просто не доходят. Тело, эта «материя», которую он так презирал, мстит ему. Оно говорит последнее и окончательное «нет».
Звуки сводятся к внутренним: бульканье в груди, стук в висках, собственный хрип. И тишина. Та самая, вселенская. В ней нет места сомнению — для него оно уже стало кощунством. Он ведет последний диалог. Не с носильщиками, те спят или молчат в своей палатке ниже. Он говорит с Богом, с Эверестом, с самим собой. Он смотрит на ту ледовую стену, что висит над ним черным призраком. Днем она отняла у него надежду. Ночью она возвращает ему веру. Разве божественное провидение привело его сюда, к самой цели, чтобы бросить на пороге? Нет, не может быть. Это всего лишь последнее, самое трудное испытание.
Цена веры: дилемма мученика или безумца?
Ночь — это время, когда растворяются все полутона. Остается только суть. Для Уилсона сутью была его миссия. Он стоял перед дилеммой, которую сам же и создал.
С одной стороны — очевидное, физическое поражение. Он изможден до предела. Без кошек, без верёвок, без малейших технических навыков ледолазания эта стена — абсолютный тупик. Разум, если бы он слушал разум, шептал бы: «Ты сделал невозможное. Ты долетел. Ты дошел сюда один. Твоя история уже изменит мир. Теперь можно спуститься живым. Это и будет настоящей победой — выжить».
Но Уилсон слушал не разум. Он слушал голос своей веры. А этот голос говорил иное: «Ты избран. Ты должен дойти до вершины или умереть, пытаясь. Сама смерть на этом пути станет самым мощным твоим аргументом, последним доказательством твоей правоты. Ты станешь мучеником идеи». Его конфликт — это конфликт двух реальностей. В одной, материальной, он — самонадеянный дилетант, обреченный на гибель. В другой, им же созданной, духовной, он — пророк, идущий на Голгофу.
В эту ночь он делает выбор. Он отказывается от отступления. Его фанатизм становится сильнее инстинкта самосохранения. Он не признает поражения горой — он принимает вызов судьбы. Последняя запись в дневнике, сделанная ледяной, непослушной рукой, — не признание, не мольба. Это приказ самому себе, выкрик в пустоту: «A magnificent day. Forward!» («Великолепный день. Вперед!»). Это не описание погоды за стеной палатки. Это описание дня в его душе. Дня решимости. Ценой этой решимости была его жизнь, и он, кажется, был готов ее заплатить.
Рассвет, который увидели только горы
Утро 31 мая действительно было великолепным. Солнце, поднимаясь над Тибетом, осветило восточную стену Эвереста, превратив ее в ослепительный, огненный кристалл. Оно растопило иней на крыше маленькой палатки, чуть согрело замёрзшую ткань. Но внутри ничего не изменилось. Морис Уилсон не выполз навстречу солнцу. Он не сделал своего последнего рывка.
Тишина в палатке стала абсолютной и вечной. Его дух, так яро рвавшийся вверх, наконец освободился от немощного тела. Он проиграл свою битву со льдом и высотой, но выиграл свою войну с обыденностью и предопределенностью. Он не стал первым покорителем Эвереста. Он стал его первой и, пожалуй, самой чистой жертвой — жертвой не горы, а собственной, неукротимой, слепой и прекрасной веры в безграничность человеческого духа.
Его история — не учебник по альпинизму. Это притча. Притча о том, что движение к цели и есть сама цель. Он доказал это всем: своим безумным перелетом на «Эвер Урест», своим тайным переходом, своим немыслимым для дилетанта восхождением почти до 7000 метров. Он сражался не с горой. Он сражался с представлением о пределах возможного. И в этой битве, проигранной телом, его дух так и не капитулировал. Он навсегда остался там, в своей палатке, смотрящим на стену и говорящим: «Вперед». В каждом, кто когда-либо мечтал о чем-то заведомо невозможном, живет частица этого упрямого, безумного, храброго духа Мориса Уилсона. А где живет ваша?